Чтение онлайн

– Вы же говорили, что их не было, – возразил чей-то голос.

– Они исчезли позже. Сейчас я говорю о глубокой древности.

– Понятно.

– Прекрасно. Итак, на эволюционную сцену вышли плотоядные рыбы, и Природа – опять же, как и следовало ожидать, – озадачилась поиском защитных механизмов для их жертв. И вот тогда рыбы, которые обзавелись двойной системой циркуляции – и благодаря этому уже находились на более высокой ступени развития, – обнаружили крайне эффективный метод защиты: две системы стали полностью изолированными друг от друга, а концентрация токсинов во вторичной выросла до летальных доз. Проще говоря, они стали ядовитыми. Благодаря изолированности систем яд из вторичной системы не мог попасть в кровоток. Ведь это, по понятным причинам, убило бы и их хозяина.

Что-то заставило Каризана нахмуриться. Он встретился с ней взглядом и жестом попросил задержать разговор на этом моменте.

– У меня есть сомнения, что этот метод может дать хоть какую-то защиту, – сказал он. – Какая польза травить хищника после того, как он тебя съел? Действовать нужно раньше, не так ли?

– В случае особи, которой не повезло столкнуться с хищником, еще не наученным горьким опытом, вы, безусловно, правы, – согласилась Шилохин. – Но не забывайте, что в отношении особей Природа может быть довольно расточительной; важно лишь сохранение вида в целом. И если задуматься, то выживание конкретного вида вполне может зависеть от наличия или отсутствия устоявшейся породы хищников, предпочитающих его в качестве пищи. В ситуации, которую я описала, появление таких хищников было попросту невозможным; если бы подобная склонность появилась у вида благодаря новой мутации, хищник бы быстро изжил себя при первой же попытке реализовать свои инстинкты. У таких особей не было ни шанса передать свои признаки потомкам, а значит, в последующих поколениях их особенности бы попросту не закрепились.

– И дело не только в этом, – добавил один из биологов КСООН. – Молодые животные обычно подражают пищевому поведению своих родителей – во всяком случае, на Земле. Если это справедливо и для Минервы, то молодняк, которому повезло родиться, в основной массе стал бы перенимать привычки родителей, избегавших контакта с ядовитыми животными. И такое поведение стало бы нормой, ведь любой мутант, который действовал иначе, просто бы не прожил достаточно долго, чтобы самому стать родителем.

– Нечто подобное встречается, к примеру, у земных насекомых, – вмешался Данчеккер. – Некоторые виды, будучи совершенно безобидными, имитируют раскраску ос и пчел. И другие животные их не трогают – принцип здесь тот же самый.

– Что ж, в этом есть своя логика. – Каризан жестом попросил Шилохин продолжить рассказ.

– Так морские животные Минервы разделились на три обширных семейства: плотоядные; неядовитые растительноядные, специализировавшиеся на альтернативных механизмах защиты; и ядовитые растительноядные, которые располагали самой эффективной защитой от хищников и могли свободно развиваться, изначально имея фору в виде более прогрессивного и привилегированного строения.

– Значит, это никак не повлияло на их устойчивость к холоду? – спросил кто-то.

– Нет, у этих видов вторичная система продолжала, как и раньше, выполнять свою первоначальную функцию. Как я и сказала, разница заключалась лишь в том, что концентрация токсинов в ней сильно возросла, а сама система была полностью изолирована от первичной.

– Ясно.

– Отлично. Так вот, двум типам растительноядных нужно было чем-то питаться, и тогда они стали конкурировать между собой за доступные ресурсы: растения, рудиментарных беспозвоночных, водорастворимую органику и так далее. Но на Минерве было холодно, и подобная пища не встречалась там в избытке – явно не в таких количествах, как на Земле. Ядовитые животные имели преимущество и постепенно вытеснили своих конкурентов. Численность неядовитых растительноядных видов снижалась, а поскольку они служили пищей для минервианских хищников, количество и разнообразие хищников падали вместе с ними. В итоге все животные разделились на две группы, которые с тех пор существовали изолированно друг от друга: неядовитые формы мигрировали в океаны, подальше от борьбы за жизнь, а хищники, разумеется, последовали за ними. Со временем эти две группы развились в глубоководную экосистему, которая пришла к собственному равновесию и, наконец, стабилизировалась. Ядовитые же виды принялись вновь осваивать прибрежное мелководье, которое стало их единоличным ареалом; впоследствии именно от них и произошли те самые обитатели суши.

– То есть вы хотите сказать, что все более поздние сухопутные виды унаследовали ту же самую базовую структуру с двойной системой циркуляции? – завороженно спросил Данчеккер. – Что все они были ядовиты?

– Именно, – ответила Шилохин. – К тому моменту эта особенность уже стала неотъемлемой частью фундаментального строения животных – как и многие характеристики позвоночных на вашей планете. Впоследствии она добросовестно передавалась из поколения в поколение и по сути оставалась неизменной…

Она умолкла, заметив, что слушатели начали о чем-то удивленно бормотать и перешептываться; мало-помалу публика начала понимать, к чему вели ее объяснения. Наконец, кто-то на задних рядах облек эту мысль в слова.

– Это объясняет то, что вы сказали в начале: почему на Минерве больше никогда не было хищников. Даже если они время от времени возникали сами по себе, у них просто не было шанса закрепиться в экосистеме – в силу самых разных причин, о которых вы нам и рассказали.

– Все верно, – подтвердила она. – Временами на планете действительно могли возникать случайные мутации в пользу хищничества, но, как вы и заметили, сохраниться в популяции они уже не могли. Животные, возникшие на Минерве, были исключительно травоядными. Они не повторяли эволюционные траектории земных видов, поскольку на них действовали другие факторы отбора. Природа не наделила их инстинктами по типу «бей или беги», ведь им было не с кем бороться и не от кого убегать. У них не развились поведенческие паттерны, основанные на страхе, гневе или агрессии, так как эти эмоции не способствовали их выживанию и, как следствие, не отбирались и не закреплялись в популяции. Среди них не было быстрых бегунов или животных с естественным камуфляжем – просто за неимением хищников, от которых пришлось бы скрываться. Как не было и птиц, ведь этому не способствовал естественный отбор.

– Мурали на корабле! – Ханта вдруг осенило, и он повернулся к Данчеккеру. – Крис, там были не рисунки для детей. Те животные существовали на самом деле!

– Боже правый, Вик. – Профессор раскрыл рот и удивленно заморгал сквозь очки, недоумевая, почему ему в голову не пришла та же мысль. – Ты прав. Конечно… ты абсолютно прав. Как необычно. Их нужно изучить повнимательнее…

Данчеккер, похоже, хотел что-то добавить, но резко осекся, будто его вдруг посетила другая мысль. Он нахмурился и потер лоб, но заговорил лишь после того, как умолк гомон других голосов.

– Прошу прощения, – обратился он, когда затихло всеобщее безумие. – Это не все… Если на планете не было ни одного хищника, что тогда сдерживало численность травоядных? Я не вижу никаких механизмов, которые бы могли поддерживать естественный баланс.

– Я как раз собиралась об этом рассказать, – объяснила Шилохин. – Ответ такой: несчастные случаи. Из-за малейшего пореза или ссадины яд из вторичной системы циркуляции мог попасть в основную. Для животных Минервы большинство таких случайностей заканчивалось смертью. Естественный отбор отдавал предпочтение естественной защите. Виды, отличавшиеся лучшей защитой – с толстой кожей, плотным меховым покровом, чешуйчатой броней и так далее, – выживали и умножали свою численность. – Она подняла руку, продемонстрировав крупные ногти и уплотнения на костяшках пальцев, а затем слегка отодвинула ворот рубашки, частично обнажив изящные перекрывающиеся чешуйки, образующие полосу вдоль верхней части плеча. – Многие из пережитков предковой брони до сих пор встречаются в строении современных ганимейцев.

Теперь Хант понимал, почему природа наделила ганимейцев подобным темпераментом. Ведь, судя по рассказанной Шилохин истории их происхождения, разум на Минерве зародился не в ответ на потребность в создании оружия или обмане потенциальных врагов и жертв, а как способ прогнозирования и предотвращения физических травм. С точки зрения выживания первобытных ганимейцев обучение и передача знаний должны были иметь поистине феноменальную ценность. Осторожность во всех делах, благоразумие и способность анализировать возможные исходы закреплялись самим механизмом отбора; а торопливость и опрометчивость грозили смертью.

Инстинктивная способность к кооперации и отсутствие агрессии – а разве могло быть иначе при таких прародителях? Скорее всего, у них не было ни малейшего представления ни о жестокой конкуренции – в любых ее проявлениях, – ни о применении силы против соперника; а значит, не было и тех сложных поведенческих паттернов, которые на более поздних и цивилизованных этапах развития общества «обычно» считались приемлемым способом выражения подобных инстинктов. Хант задумался, что вообще следует считать «обычным». Будто прочитав его мысли, Шилохин дала ответ с точки зрения самих ганимейцев.