Чтение онлайн

Понтер попытался скрыть изумление. Какие у глексенов странные подходы к науке!

– Так или иначе, – продолжал Арнольд, – в конечном итоге мы всё же нашли доказательства континентального дрейфа. Посередине океанов есть места, где магма поднимается от мантии и формирует новую горную породу.

– Мы предполагали, что такое явление должно иметь место, – сказал Понтер. – В конце концов, если есть места, где старая порода опускается вниз…

– Зоны субдукции, – подсказал Арнольд.

– Да, эти самые, – согласился Понтер. – Если есть места, где старая порода опускается вниз, то, очевидно, должны быть и места, где новая порода поднимается наверх, хотя, конечно, мы никогда не наблюдали этот процесс.

– Мы делали буровые пробы в этих местах, – сказал Арнольд.

В этот раз изумление на лице Понтера было неподдельным.

– Посреди океана?

– Ну да, – ответил Арнольд, явно обрадованный, что его мир хоть в чём-то оказался впереди. – И если вы посмотрите на образцы, взятые по разные стороны от разлома, через который изливается магма, то увидите симметричную закономерность в её намагниченности: нормальная вплотную к разлому по обе стороны от него, обратная на равном расстоянии от разлома, снова нормальная на большем расстоянии и так далее.

– Впечатляет, – произнёс Понтер.

– У нас тоже были моменты славы. – Арнольд улыбнулся, явно ожидая того же от Понтера.

– Простите? – спросил Понтер.

– Это каламбур, игра слов. Ну, знаете – «магнитный момент» – произведение расстояния между магнитными полюсами на напряжённость поля на полюсах.

– Ах, – сказал Понтер. Глексены помешаны на игре слов… ему этого, должно быть, не понять никогда.

Арнольд выглядел обескураженным.

– Так вот, – продолжил он. – То, что у вас магнитное поле сколлапсировало раньше, чем у нас, – это для меня большая неожиданность. Насколько я понимаю модель Бенуа, наша вселенная отделилась от вашей сорок тысяч лет назад с пробуждением сознания. Хорошо, пусть так. Но я не понимаю, что ваш народ или мой могли сделать такого за последние четыреста веков, чтобы это хоть как-то повлияло на работу геодинамо.

– Это в самом деле загадка, – согласился Понтер.

Арнольд сполз со своего стула и поднялся на ноги.

– Однако благодаря этому вы смогли рассеять мои опасения так, как я и мечтать не мог.

Понтер кивнул:

– Я рад. Вы в самом деле – как это у вас говорят? – переживёте период геомагнитного коллапса без шума и пыли. – Понтер подмигнул: – Ведь мы-то уже его пережили.

Мэри пыталась сосредоточиться на работе, но её мысли всё время возвращались к Понтеру – и не случайно, ведь как раз с образцами его ДНК она и работала.

Мэри передёргивало каждый раз, когда она читала популярную статью, пытающуюся объяснить, почему митохондриальная ДНК наследуется только по материнской линии. Обычное объяснение состояло в том, что в яйцеклетку проникает только головка сперматозоида, тогда как митохондрии располагаются в его средней и хвостовой частях. Но хотя митохондрии и правда распределялись по сперматозоиду именно таким образом, то, что в яйцеклетку попадает только головка, было неправдой. Микроскопия и ДНК-анализ показали, что митохондриальная ДНК сперматозоида всё-таки попадает в оплодотворённую яйцеклетку млекопитающих. По правде говоря, никто не знает, почему отцовская митохондриальная ДНК не включается в зиготу так же, как материнская, – по непонятной пока причине она просто исчезает, так что объяснение было простым и красивым, но совершенно неверным.

И всё же, поскольку в каждой клетке тысячи митохондрий и всего одно ядро, получить из древних образцов митохондриальную ДНК несравнимо проще, чем ядерную. Ядерную ДНК не извлекали ни из одного неандертальского ископаемого образца на этой версии Земли, и поэтому Мэри сосредоточилась на анализе митохондриальной ДНК Понтера и её сходства и отличий от глексенской. Однако, похоже, не существовало какой-то одной характерной последовательности, которая присутствовала бы в ДНК Понтера и известных ископаемых образцов и отсутствовала бы в ДНК глексенов. Или наоборот.

И поэтому Мэри в конце концов обратилась к ядерной ДНК. Она понимала, что здесь выявить различия будет ещё труднее, и действительно, несмотря на длительные поиски, она не нашла ни одной нуклеотидной последовательности, которая была бы существенно отлична у неандертальцев и Homo sapiens sapiens; все её праймеры находили соответствие в ДНК обоих видов людей.

Усталая и разочарованная, ожидая Понтера из карантина и шанса возобновить прерванную дружбу, Мэри решила получить кариотип [1137] неандертальской ДНК. Это означало вырастить несколько клеток Понтера до состояния, когда они готовы к делению (поскольку только в этот период хромосомы становятся видимы), а потом подвергнуть их воздействию колхицина, чтобы зафиксировать хромосомы на этой стадии. Когда это было сделано, Мэри окрасила клетки – слово «хромосомы», кстати, и означало «окрашенные тельца» и касалось их способности легко впитывать краситель. После этого она отсортировала хромосомы в порядке убывания размеров – общепринятый способ их нумерации. Понтер – мужчина, так что у него была и X-, и Y-хромосома, и, как и у мужчин одного с Мэри вида, Y-хромосома была примерно втрое короче хромосомы X.

Мэри выровняла все пары, сфотографировала их и распечатала фото на струйном «Эпсоне». Затем принялась отмечать пары, начиная с самой длинной и двигаясь к самой короткой: 1, 2, 3…

Это была простая работа, через упражнения такого типа она прогоняла студентов-цитогенетиков каждый год. Голова в такой работе почти не участвовала, и она обнаружила, что думает о Понтере и Адекоре, о мамонтах, о мире без сельского хозяйства, о…

Чёрт!

Она явно где-то напортачила, потому что получалось, что Понтеровы X– и Y-хромосомы – это 24-я пара, а не 23-я.

Если только…

О Боже, если только у него не три двадцать первых хромосомы – в каком случае он и, предположительно, весь его народ имел генетический дефект, который у Homo sapiens приводил к синдрому Дауна. И это имело смысл: страдающие Дауном демонстрировали целый ряд особенностей лицевой морфологии, не свойственных здоровым людям, и…

«Боже мой, – подумала Мэри, – неужели всё так просто?» У больных Дауном действительно повышенная частота заболевания лейкемией… а разве Понтер не говорил, что от неё умерла его жена? Также синдром Дауна связан с абнормальным уровнем тиреоидных гормонов, а они, как хорошо известно, влияют на морфологию – в особенности лицевую. Может ли быть, что у всего народа Понтера трисомия по хромосоме 21 – одно маленькое изменение, которое у них проявляется немного не так, как у Homo sapiens sapiens, ответственное за все отличия между двумя видами людей?

Но нет. Нет, этого не может быть. Первичным эффектом синдрома Дауна, по крайней мере у Homo sapiens sapiens, является недостаточное развитие мышечного тонуса; народ же Понтера демонстрирует прямо противоположное состояние.

Кроме того, Мэри выделила чётное количество хромосом; синдром Дауна появляется при нечётном. Если только она по небрежности не посчитала хромосому, принадлежащую другой клетке, у Понтера их, похоже, двадцать четыре пары, и…

«О Господи, – подумала Мэри. – О Господи!»

Всё даже проще, чем она думала.

Да, да, да!

Она нашла ответ!

У Homo sapiens sapiens двадцать три пары хромосом. Но их ближайшими родственниками, по крайней мере на этой Земле, являются два вида шимпанзе, и у них…

У них обоих двадцать четыре пары хромосом.

У рода Pan (шимпанзе) и рода Homo (все виды людей, современные и вымершие) был общий предок. Несмотря на распространённое мнение о том, что человек произошёл от обезьяны, на самом деле обезьяны и люди являются кузенами. Общий предок – неуловимое недостающее звено, до сих пор окончательно не выявленное в ископаемой летописи, – существовал, согласно анализу генетических расхождений между людьми и обезьянами, около пяти миллионов лет назад в Африке.