Чтение онлайн

— Роскошно! — глубоко вздохнув, похвалила она его.

Доктор с наслаждением наблюдал за тем, как она расстегивает бюстгальтер. «Неплохо», — подумал он. Возможно, несколько граммов силикона не помешали бы.

— У тебя стоит? — спросила она.

— Стоит! — тут же отозвался он и, словно в доказательство этого, издал громкий стон. Правой рукой он массировал свой член.

— А теперь назови свое имя! — ласковым голосом произнесла она.

Это желание было легко исполнить.

— Ахмед Рахмани!

— Доктор Рахмани? — переспросила она, выгибаясь дугой.

— Доктор Ахмед Рахмани! — тяжело дыша, подтвердил он. И лишь произнеся свое имя, он вдруг замер. — А что? — спросил доктор, и связь вдруг оборвалась. Окошко с Моной исчезло.

Еще мгновение он сидел перед экраном обнаженный, как был, надеясь, что окошко снова станет активным. Ощущение было таким, словно его партнерша растворилась в воздухе прямо в момент полового акта.

Посидев несколько минут неподвижно перед монитором, он стал замерзать. Вокруг него лежала разбросанная одежда. Ему казалось, что он постепенно трезвеет.

Что он натворил?

Внезапно ему стало смешно. Он просто оборвет с ней всякую связь. Даже если она будет пытаться дозвониться ему, он больше не ответит. При мысли о том, что минуту назад он мастурбировал перед, в общем-то, совершенно чужой ему женщиной, у него запылали щеки.

В конце концов, он уже не мальчик.

Ахмед Рахмани наклонился, поднял штаны, попытался выудить из них трусы. Со стороны монитора вдруг послышался стон. «Похож на мой», — подумал он и повернул голову. На экране, где только что извивалась Мона, он увидел… самого себя.

— Стоит! — услышал он собственный голос. Слабый луч настольной лампы освещал его, сидящего на стуле в офисе, совершенно голого, если не считать черных носков, с рукой между ног.

— Доктор Ахмед Рахмани! — хрипло произнес он прямо в камеру.

Внезапно изображение застыло, показывая его в этой крайне неловкой позе.

Сердце забилось быстрее.

— Что, черт возьми… — выругался он.

В этот миг на экране загорелось еще одно окошко, в котором яростно мигал курсор. Словно по мановению невидимой руки, он начал печатать слова.

Уронив штаны на пол, Рахмани наклонился, чтобы прочесть написанное.

Курсор продолжал мигать рядом со знаком вопроса.

Ахмед Рахмани в недоумении смотрел на экран. Что же делать? По всем его контактам в электронной почте? Среди них есть его коллеги-мужчины и, хуже того, женщины. Большая часть его пациентов. И даже мать.

Внезапно курсор снова замигал.

Он обернулся, словно пытаясь понять, есть ли кто-то рядом с ним, и тут взгляд его упал на маленькое окошко камеры, встроенное в монитор. Может быть, она все еще видит его…

— Да! — хрипло произнес он. Во рту ужасно пересохло, словно он только что съел кусок черствого тоста.

Он подождал, но ничего не произошло.

— Да! — крикнул он снова. Он кричал очень громко. В душе поднималась волна паники.

Курсор опять задвигался.

Курсор остановился, появилось двоеточие, дефис, а затем скобочка. Смайлик:-)

Окошко исчезло, возникло изображение. Он пронзительно вскрикнул. На мониторе появилась фотография обнаженной женщины, очень похожей на Мону. Но тело ее было причудливым образом искажено и напоминало карикатуру. Глаза опухли, нос был скошен. Груди несимметричны: одна полная, будто вот-вот лопнет, вторая — обвисшая, словно у старухи. Живот как у беременной, толстые бедра, ноги странным образом вывернуты и покрыты обвисшей кожей, как у слона. Ему стало дурно. Его рука потянулась к монитору, нащупала выключатель и держала его до тех пор, пока картинка не погасла. Другой рукой он погасил свет настольной лампы. Погрузившись в полную темноту, он, тяжело дыша, откинулся на спинку офисного кресла, чувствуя бесконечную усталость. Кожаное сиденье прилипало к обнаженной коже. В ушах пульсировала кровь. В душе поднимались страх, стыд и отчаяние.

На ум пришли последние мелькнувшие на экране строчки: «Ради доброго дела…»

Ноги дрожали от холода. Чего бы от него ни потребовали ради того, чтобы эта запись не была опубликована, наверняка из этого ничего хорошего не выйдет.

Грег Миллнер сидел в офисе Рафаэля Герреры и нервничал. Его раздражали мухи, которые почему-то целыми стаями летали по полицейскому участку, — он надеялся, что это не имеет отношения к расположенному в подвале моргу, — и еще его донимала жара. В это время года в Акапулько царила ужасающая жара, и ему начинало казаться, что кондиционеры просто сдались.

Это было его первое дело после инцидента в Бразилии. Он невольно коснулся щеки, провел ладонью по зарубцевавшейся ткани, образовавшейся над проделанным в ней отверстием. Провел языком по ряду искусственных боковых зубов. Голову снова пронзила боль. Фантомная боль, как объяснял ему врач, но все же каждое утро он забрасывал себе в рот пару маленьких красных таблеток. Им ведь абсолютно все равно, с какой болью бороться — фантомной или реальной. Если он не принимал таблетки, жизнь становилась прямо-таки невыносимой.

Правая рука молниеносно взлетела вверх и сжалась в кулак. В нем билась, щекоча ладонь, мечущаяся в поисках выхода муха.

— Вместо одной убитой тут же прилетают десять новых, — заявил Геррера и рассмеялся. — Ты осторожнее, они мстительные!

Зазвонил телефон, и начальник полиции с недовольным видом сдернул трубку с рычага, словно снимал с гриля горячий початок кукурузы.

Миллнер огляделся и, не обнаружив поблизости стенки, по которой можно было бы размазать маленькую тварь, или мусорного ведра, медленно разжал кулак и стал наблюдать за тем, как черная точка отчаянно рванулась к потолку. «Ловим навозных мух и снова выпускаем. Добро пожаловать в полицию», — подумал он.

В Мексику прибыл небольшой отряд сотрудников ФБР, всего четыре человека, руководителем которых он и являлся. Поскольку места было мало, их разместили не в главном офисе местной полиции, а в одном из давно заброшенных полицейских участков на окраине города. В фасаде небольшого квадратного здания еще виднелись дыры от пуль, оставшиеся после нападений местных наркобанд. Когда-то, рассказывали ему, никто из полицейских не соглашался нести в этом здании службу, и участок закрыли. Видимо, предполагалось, что агенты ФБР, которым тут были не рады, сумеют выжить, — или надеялись, что этого не произойдет.