Чтение онлайн

Чиркнув спичкой, я зажигаю фитилек.

— Посмотри только, — говорю я, когда в воздухе появляется язычок пламени и цветы озаряются светом. — Как мило.

Наступает молчание. Панч вьется вокруг ног Итана, потом запрыгивает к нему на колени. Итан с довольным видом смеется.

— Похоже, ты ему нравишься.

— Пожалуй, да, — говорит он, согнутым пальцем легонько почесывая кота за ухом.

— Он не выносит большинства людей. Дурной характер.

Раздается низкое урчание, будто тихо работает двигатель. Панч мурлычет.

Итан улыбается.

— Он у вас домашний?

— Для него есть кошачья дверка в кухонной двери. — Я указываю на нее. — Но он в основном бывает дома.

— Хороший мальчик, — бормочет Итан, когда Панч зарывается к нему под мышку.

— Как тебе ваш новый дом? — спрашиваю я.

Итан отвечает не сразу, массируя голову кота костяшками пальцев.

— Скучаю по старому, — говорит он после заминки.

— Еще бы. Где вы жили раньше?

Разумеется, ответ мне известен.

— В Бостоне.

— Почему вы переехали в Нью-Йорк?

Этот ответ я тоже знаю.

— Папа получил новую работу. — (Формально был перевод, но вряд ли я буду сейчас спорить.) — Здесь у меня комната больше, — сообщает он так, словно эта мысль только что пришла ему в голову.

— Прежние хозяева провели большую реконструкцию.

— Мама говорит, это была адская работа.

— Точно. Адская работа. И они объединили несколько комнат наверху.

— Вы были в моем доме? — спрашивает он.

— Несколько раз. Я не очень хорошо знала этих Лордов. Но они каждый год перед отпуском устраивали вечеринку, и я к ним ходила.

По сути, последний раз я была у них год назад. Вместе с Эдом. Две недели спустя он ушел от меня.

Я понемногу расслабляюсь. В первый момент приписываю это обществу Итана — с ним так легко, даже кот это чувствует, — но потом начинаю осознавать, что возвращаюсь в режим психоаналитика, к живому диалогу. Любознательность и сострадание — инструменты моего ремесла.

И я на миг оказываюсь в своем кабинете на Восточной Восемьдесят восьмой, в маленькой, тихой, неярко освещенной комнате, где напротив друг друга стоят два глубоких кресла, а между ними голубой ковер на полу. Шелестит батарея отопления.

Дверь отодвигается, и в приемной видны диван, деревянный стол, на котором лежат стопки журналов «Хайлайтс» и «Рейнджер Рик», коробка лего. В углу мурлычет генератор белого шума.

А вот дверь в кабинет Уэсли. Уэсли Брилл — мой деловой партнер, научный руководитель, человек, который посоветовал мне заняться частной практикой. Мы называли его Уэсли Бриллиант. Неопрятные волосы, непарные носки, и при этом блистательный и быстрый как молния ум и громовой голос. Я вижу его в кабинете — вот он развалился в кресле, вытянув длинные ноги к центру комнаты и положив на колени книгу. Окно открыто, он вдыхает зимний воздух. Только что курил. Он поднимает глаза. «Привет, Фокс», — говорит он.

— Здесь у меня комната больше моей прежней, — повторяет Итан.

Я откидываюсь назад, закидываю ногу на ногу. Эта поза кажется мне немного нелепой. Не помню, когда я последний раз так сидела.

— В какую школу ты ходишь?

— В домашнюю школу, — говорит он. — Меня учит мама. — Пока я думаю, как ответить, он кивает на фотографию, стоящую на приставном столике. — Это ваша семья?

— Да. Муж и дочь. Эд и Оливия.

— Они сейчас дома?

— Нет, они здесь не живут. Мы расстались.

— А-а. — Он гладит Панча по спине. — Сколько ей лет?

— Восемь. А тебе сколько?

— Шестнадцать. Семнадцать будет в феврале.

Что-то в этом роде сказала бы и Оливия. Он выглядит моложе своих лет.

— Моя дочь тоже родилась в феврале. В День святого Валентина.

— А я двадцать восьмого.

— Еще немного, и угодил бы в високосный год, — говорю я.

Итан кивает.

— Чем вы занимаетесь?

— Я психолог. Работаю с детьми.

Он морщит нос:

— Зачем детям психолог?

— Причины самые разные. У одних проблемы в школе, у других сложности дома. Для кого-то даже переезд на новое место вызывает затруднения.

Итан молчит.

— Так что, полагаю, если ты учишься дома, тебе не мешает встречаться с друзьями.

— Папа нашел для меня команду по плаванию, — вздыхает он.

— Давно занимаешься?

— С пяти лет.

— Наверное, ты здорово плаваешь.

— Да, хорошо. Отец говорит, я способный.

Я киваю.

— Довольно-таки хорошо, — скромно признается он. — Я учу.

— Учишь плаванию?

— Людей с физическими недостатками, — добавляет он.

— Инвалидов вследствие порока развития?

— Ага. Я много занимался этим в Бостоне. Здесь я тоже хочу этим заняться.

— С чего это началось?

— У сестры моего друга синдром Дауна. Пару лет назад она посмотрела Олимпийские игры и захотела научиться плавать. И вот я стал учить эту девочку и других детей из ее школы. А потом подключился ко всей этой… — он подыскивает слово, — сфере.

— Здорово.

— Меня не интересуют вечеринки или что-то в этом роде.

— Не твоя сфера.

— Да. — Итан улыбается. — Совсем не моя. — Он крутит головой, разглядывая кухню. — Из моей комнаты виден ваш дом, — говорит он. — Вон оттуда.

Я поворачиваюсь. Если он видит наш дом, значит у него вид на восток, на мою спальню. Мысль об этом меня не беспокоит, — в конце концов, он всего лишь подросток. Во второй раз я задумываюсь о том, не гей ли он.

А потом я замечаю, как глаза у Итана становятся словно стеклянными.

— О-о… — Я смотрю вправо — в моем офисе с этой стороны под рукой были бумажные платки.

Вместо этого вижу фотографию, с которой мне щербатым ртом широко улыбается Оливия.

— Извините, — шепчет Итан.

— Не надо извиняться, — говорю я. — Что случилось?

— Ничего. — Он трет глаза.

Я пережидаю. Он ребенок, напоминаю я себе, — высокий, с ломающимся голосом, но еще ребенок.

— Я скучаю по друзьям, — бормочет он.

— Не сомневаюсь. Конечно.

— Я никого здесь не знаю.