Чтение онлайн

Раздался щелчок, прервавший монолог инспектора на полуслове. Синий внедорожник продолжал катить на юг, прокладывая в снегу колею.

— Есть еще? — спросил Беттингер.

Тэкли кивнул.

Доминик объехал кратер — вроде тех, что находятся на поверхности Луны, — и телефон загудел.

— Седьмое сообщение, — снова сказал женский искусственный голос. — Двенадцать тридцать шесть.

— Говорит, что у послания есть ограничение по времени, — сказал Зволински. — Надеюсь, удалось сохранить все. Так вот, я выскочил в коридор с ключами во рту, с пистолетом в левой руке, в пуленепробиваемом жилете и боксерах, как сбежавший с выступления стриптизер. Оказавшись на улице, увидел, что коричневый грузовой фургон выезжает с парковки — их ждал водитель, — и я понял, что именно эта банда убила Джанетто и Стэнли и стреляла в Нэнси. Я сел в большой синий автомобиль, завел двигатель и поехал за ними. За Ванессой. Было темно, но я не стал включать фары. Когда я добрался до Саммер-драйв, то увидел их через перекресток. Они тоже не стали включать фары, и мной вдруг овладело странное спокойствие. Виктори — мой враг, мой главный соперник. Я потратил десятилетия, чтобы узнать, как он дерется, как двигается, как проводит удары, где может их нанести, а где — нет. Он победил меня, когда забрал мою дочь, и победил, когда уничтожил мой брак, но я наносил ему серьезные удары — сотни раз — и никогда не покидал ринг. Ни разу. Так что уроды, сидевшие в коричневом грузовом фургоне, находились в невыгодном положении. Они не могли знать Виктори так, как я. Это просто невозможно. И я следовал за ними — отставая на два или три квартала, — давая им много пространства и оставаясь в тени. Я не включил фары, а всякий раз, когда появлялись уличные фонари, уходил в сторону. Я был, как Молния Макдэниелс — Ирландский Призрак. Виктори нанес мне несколько прямых — выбоины, объезды, сбитые автомобилями животные, — а после того как мои враги едва не пробили шину, им пришлось включить фары — в том числе и габаритные огни.

Инспектор шумно вздохнул и продолжил:

— Теперь за ними мог следовать даже стажер. Я отстал еще больше — на четыре квартала, а иногда нас разделяло даже пять. Это было как выйти в ринг с ребенком, только начинающим ходить. Они сбросили скорость, я последовал их примеру. Их машина свернула в какой-то переулок, и я понял, что они что-то задумали. Я доехал до угла и увидел, что они направляются к подземной парковке. Я проскочил мимо, сделал круг по кварталу и вернулся обратно. К тому времени, когда я был на месте, они исчезли, но я не беспокоился. Я знал, что они внутри парковки — скорее всего, меняли машину. Так что они оказались в углу ринга — спиной к канатам. Я оставил машину перед въездом на парковку, взял ключи в рот, схватил пистолет и вошел внутрь. На первом этаже было пусто, поэтому я поднялся на следующий уровень, с таким же результатом; но услышал голоса сверху, вышел на третий этаж, спрятался в тени и увидел коричневый грузовой фургон и трех парней, которые из него вышли и направились к белому лимузину. Я не видел Ванессы. Они не выбросили ее из фургона, и получалось, что она все еще там. Мне до смерти хотелось отделать ублюдков, но Ванесса была важнее, поэтому я позволил им сесть в белый лимузин и уехать. Я подбежал к двери и попытался открыть ее, но она была заперта. Я разбил стекло рукоятью пистолета и забрался внутрь. Ванесса в огромной луже крови неподвижно лежала на животе под скамейкой. Все мышцы в моем теле напряглись, и я стиснул зубами ключи. Все повторялось — я снова оказался в больнице, где оперировали мою дочь, — и я застыл на месте. Меня будто парализовало. А потом я увидел, что она дышит. Я выплюнул ключи, положил пистолет и устроил ее на скамье. Ее блузка была залита кровью, и когда я расстегивал ее, чтобы осмотреть рану, то заметил кое-что на полу между передними сиденьями и понял, что теперь все усложнится еще больше. Там лежал пистолет тридцать восьмого калибра. Один из болванов — умник, включивший без всякой на то причины габаритные огни, — оставил проклятый пистолет в машине, и я знал, что они за ним вернутся. Я тебе перезвоню, пока эта дрянь не отключила меня…

Раздался щелчок, и через мгновение женский голос сообщил:

— Восьмое сообщение. Двенадцать сорок одна.

— Твой телефон — настоящий придурок, — заявил Зволински. — Итак, мы находились в грузовом фургоне, и я знал, что убийцы скоро вернутся. Я снова положил Ванессу под скамейку, закрыл дверь со стороны пассажира и присел на корточки, вот только с разбитым стеклом ничего сделать не мог. Вскоре я услышал шум приближающейся машины. Фары осветили гараж, как прожектор в концлагере, и сразу повсюду появились длинные черные тени. Я посмотрел в боковое зеркало и увидел, что вернулся белый лимузин. Он остановился. Задние двери распахнулись, и появился черный парень, похожий на Уильяма Уоткинса-младшего — чемпиона мира восемьдесят второго года в полулегком весе, — а за ним вылез водитель, белый парень с вьющимися черными волосами, который сказал: «Я думаю, что положил его в отделение для перчаток». Очевидно, именно этот болван включил габаритные огни. Ну, тогда парень, похожий на Уильяма Уоткинса, сунул в рот сигарету, закурил, втягивая в себя рак, и направился к фургону. Он выглядел разозленным, как и следовало, — ведь ему приходилось прибирать за мистером Габаритные Огни и в самое ближайшее время его ждала казнь. Я сидел на корточках, приготовившись стрелять, и наблюдал за ним в зеркало. И чем ближе он подходил, тем больше напоминал Уоткинса-младшего, и в какой-то момент я подумал: «Неужели мне предстоит подстрелить чемпиона восемьдесят второго года?» Очевидно, я ошибся — парень был похож на Уоткинса, только тридцать лет назад. Ну, а если он являлся сыном, значит, выбрал себе неправильную работу. Наконец он подошел совсем близко, и, когда дым сигареты рассеялся перед его лицом, он заметил, что стекло разбито, и я выстрелил ему в голову. Дважды.

— Зволински — хороший стрелок, — сообщил Доминик Беттингеру. — У него высокий процент попаданий.

— Потом я выстрелил через ветровое стекло со стороны водителя, и с мистером Габаритные Огни было покончено, — рассказывал тем временем инспектор. — Пассажирская дверь лимузина распахнулась, последний парень выскочил наружу и побежал. Я стрелял ему по ногам, пока он не упал, — а когда пополз, взял тридцать восьмой и продолжал палить до тех пор, пока он не перестал двигаться. В общем, я с ними разобрался. Затем я положил Ванессу на скамейку, расстегнул блузку, нашел раны — ее дважды ударили ножом в живот — и заклеил их. У нее был совсем слабый пульс, и я понял, что она потеряла много крови. Я задумался. До больницы было не меньше получаса езды — мы находились на окраине, — а я не знал, выдержит ли она и есть ли у них нужная кровь. Тогда я схватил ключи и сотовый телефон «Уильяма Уоткинса-младшего» и выехал из гаража, взяв с собой Ванессу. Я проехал два квартала — к тому месту, где раньше был Парк Фонтанов, — и отыскал наркопритон. Теперь вариантов стало больше. Я взломал входную дверь, прошел по коридору и отыскал их логово. Наркоманы валялись на диванах, точно плесень, и с недоумением на меня пялились. Я все еще был в боксерах и бронежилете, с заклеенной рукой-дубинкой и весь в крови. Наверное, они решили, что я галлюцинация, — во всяком случае, они очень на это рассчитывали. Я отвесил пощечину одному парню, чтобы тот понял, что я настоящий, и сказал, чтобы он дал мне шприцы — новые, в пластиковой упаковке, целую коробку.

Я взял шприцы, вернулся в фургон и сел рядом с Ванессой. Она была еще жива, но становилась все слабее. Она умирала. Я не слишком красив. У меня не самая хорошая спина, не самый лучший размах рук при таких размерах, но я обладаю одним качеством, которым горжусь. У меня нулевая группа крови с отрицательным резус-фактором — я универсальный донор. Я наполнил шприц — используя здоровую руку, чтобы держать иглу, и рот, чтобы перемещать поршень, — нашел вену на руке Ванессы и влил ей свою кровь. Не слишком быстро и не слишком медленно. Потом я повторил процедуру, а когда кровь забила иглу, я ее заменил. Где-то между пятой и шестой порцией у меня стала кружиться голова. Я позвонил в больницу и сообщил, где мы находимся. Однако я не потерял сознание и продолжал переливать кровь, пока все вокруг не окутал мрак. А потом я пришел в себя здесь. Ванесса все еще без сознания в отделении интенсивной терапии. Я знаю, что она выживет, и доктора думают так же. У нее моя кровь… И она умеет сражаться.

Доминик повернул руль, объезжая небольшой сугроб, и под колесами хрустнули кости голубя.

Зволински откашлялся.

— Встретимся завтра на похоронах Джанетто. А потом отправимся на работу, так что принеси с собой смену одежды.

Сообщение закончилось.

Беттингер закрыл глаза. Снег скрипел, и детектив оставлял за плечами боль, сознание и город Виктори.

Жюль, Алисса и Карен вернулись в Аризону. На короткие частные похороны, которые они устроили Гордону, пришло очень мало народу.

Средства массовой информации прославляли детектива, который лично остановил одного из убийц, спас свою семью (большую ее часть) и сумел добыть список всех наемных убийц — тех, кто уцелел, очень быстро арестовали и вернули в Виктори.

Многие из них умерли в тюрьме.

Наградой Беттингеру стал кабинет в том же самом участке, из которого его изгнали двумя месяцами раньше. Обе стороны сохранили немалую толику возмущения и обиды, но правительственные чиновники из Миссури и Аризоны приняли решение, которое не обсуждалось.

Инспектор Керри Лэделл встал из-за своего широкого письменного стола и протянул вернувшемуся коллеге руку.

— Добро пожаловать обратно.

— Если ты начнешь выражать мне соболезнования, я выбью тебе зубы, — предупредил Беттингер.

— Так вот как ты намерен разговаривать с нами?

— Люди не должны жить в холоде.

Инспектор вернулся на свое кожаное кресло, которое возмущенно вздохнуло.

— Пять лет — это долгий срок, чтобы вести себя как придурок… Хотя полагаю, ты тут эксперт.

— Я знаю, на кого следует срать.

— Складывается впечатление, что ты не уезжал.

— Члены моей семьи возразили бы. Те, кто может это сделать.

Ядовитое молчание повисло между Жюлем и человеком, который отправил его на север.

Извинений никто никому так и не принес, и Беттингер вернулся к работе, не обращая внимания на босса и других детективов. Некоторых людей трагедия меняет, другие становятся более мягкими после тяжелых переживаний, но главное различие между старым Жюлем и новым состояло в том, что у нового стало больше кошмаров.

Карен вернулась в прежнюю школу, но перестала общаться с детьми, с которыми дружила прежде, — как, впрочем, и с остальными. Ее оценки оставались очень хорошими, и в те моменты, когда девочка не делала уроки, она решала головоломки — судоку и кроссворды, смотрела игровые шоу или занималась этим одновременно, постоянно заполняя свой разум числами, словами и какими-нибудь пустяками. Причина ее поведения была очевидна детскому психологу, которого она посещала вместе с родителями, но они не пытались что-то изменить. Существовали куда худшие способы борьбы с подобными травмами.

В марте у Алиссы Брайт состоялась первая выставка в чикагской галерее Давида Рубинштейна.

Несмотря на то что выставка была групповой, одноглазая художница привлекла куда больше внимания, чем другие, в первую очередь из-за интервью, которое она дала «Болд канвас», двум национальным газетам и многим периодическим изданиям в Аризоне, Миссури и Иллинойсе. В этих статьях внимание концентрировалось на личной трагедии женщины, а не на ее искусстве, и они не попали в семейный альбом.