Чтение онлайн

— В Прагу? — спросила она и, открыв рот, уставилась на меня. — И ты уже знал об этом в выходные?

— Нет, не знал.

— Но это… это связано со стекольной промышленностью, да?

— Да, — искренне сказал я. — Но, бога ради, об этом никому! Я вообще не должен был тебе рассказывать. Понимаешь, я еще в жизни ничего подобного не делал.

— И я не сомневаюсь, что ты добьешься успеха! — воскликнула она, сжимая мне руку. Глаза у нее так и сияли. — Николас, дурашка ты мой бедненький, со мной тебе не нужно притворяться! И не нужно ничего доказывать! Вот видишь, попробовал и добился, чтобы тебя испытали. Для меня самое главное — это твое отношение. Разве ты не понимаешь?

Я уставился на нее с испуганной, но вялой покорностью загнанного зверя, прошедшего через стычку с убийцей.

— Все это не совсем так, Маура. Не рассчитывай, что из этого получится что-то стоящее.

— А я и не рассчитываю ни на что, кроме тебя, Николас, солнышко мое! Я бесконечно в тебя верю, любимый!

Это уже были телячьи нежности. Теперь к моему и без того подавленному состоянию добавилось еще и смущение. Я молча пожал ей руку.

— Твоя мама придет в восторг, когда услышит эту новость! — она знала, что я еду в Борнемут на уикенд. — Мы ведь в понедельник встречаемся, да?

Это было весьма сомнительно. Если мне и правда предстояло уехать во вторник, в понедельник меня ждала куча всяких дел. Голова моя, которой вроде бы полегчало, вдруг снова загудела, когда я сел за столик.

— Я толком не знаю, когда уезжаю в… в это место. Может быть, в понедельник, а может, во вторник. Я дам тебе знать, — устало сказал я.

— В понедельник или во вторник? — она широко раскрыла глаза. — Так скоро? Глупышка мой, Николас, собрался ехать и не мог мне сказать… Николас-глупышка! — произнесла она мягко, с любовью и погладила мои губы.

Я был слишком измучен всем случившимся за день, чтобы с легкостью включиться в эту игру, и единственное, что сумел сделать, — попытался улыбнуться. Но это мне не удалось. Маура тут же с беспокойством воскликнула:

— Ой, Николас, у тебя жуткий вид! Ты должен немедленно лечь в постель!

Машина стояла там, где я ее оставил, — в переулке, неподалеку от «Принцессы Мэй». Я отвез Мауру домой и легко поцеловал ее на прощание. Она в ответ так страстно ко мне прижалась, так меня обняла, что у меня застучало в висках, и я чуть было не заскрипел зубами.

Потом я медленно подъехал к своему дому и, не набросив на машину чехла, поднялся к себе наверх, сжимая голову руками. В полутьме комнаты вырисовывалась громоздкая тахта, и я с немым стоном вдавился в нее всем телом. И тут же сон, подобно монотонно гудящему пылесосу, всосал в себя этот жуткий день.

В субботу было жарко, и я проснулся рано, весь мятый, какой-то заторможенный — как это случается с перепою. Я пожалел, что позавтракал, а в девять уже был в дороге, испытывая дрожь во всем теле от какого-то смутного, неясного предчувствия.

Однако где-то в районе Винчестера с его бакалейными складами и почтовыми фургонами это ощущение стало таять, и я даже почувствовал слабый прилив веры в себя. На самом-то деле, события последних нескольких дней были не многим более идиотскими, чем прежняя моя деятельность на благо Хрюна.

Около Нью-Фореста дорога вся пестрела солнечными пятнами, и я даже распелся.

«В присутствии матери, — думал я, — это предложение, естественно, покажется мне несусветной дичью. Потому что маменька при всех ее иллюзиях и фантазиях все же была в моей жизни единственным советчиком. К роли молодого бизнесмена я привык. Но к роли молодого шпиона — уж увольте! Пусть этот Канлиф только сунется отбирать у меня машину! — думал я. — Пусть он только сунется!»

В свежести утра, в завораживающем мелькании теней деревьев на капоте машины я позабыл про Канлифа. Позабыл про Мауру. Да и про остальные невзгоды тоже. И ощутил себя вольным как птица. «Да кто она такая, эта Маура? — думал я. — И кто он такой, кто он такой, кто он такой, этот идиот Канлиф?» — пел я, глядя, как размеренно падают на капот тени деревьев.

Ошалев от этого калейдоскопа солнечных пятен и ощущая легкий мандраж и беспокойство, в половине первого я подрулил к отелю «Плезанс».

Имре, который, судя по всему, уже поджидал меня в холле, тут же вышел и беспомощно встал рядом, как огромное застенчивое дитя, наряженное в черный чесучовый костюм.

— Николас, мальчик мой! Как я рад тебя видеть! Нам нужно так многое обсудить…

Торчащие у него из ноздрей волоски колыхались от мощного дыхания.

— Пойдем. Пройдемся по парку, сегодня такая славная погода.

Я шел рядом с ним, и он крепко сжимал мою руку.

— Как дела, дядя?

— Все в порядке.

— А как мама?

— Прелестная женщина. Сегодня она в форме. И конечно, ждет тебя не дождется. Это нужно учесть… Слушай, Николас, я обязан тебе сказать…

Его что-то ужасно терзало — волоски в ноздрях так и колыхались.

— Вы рассказали ей про Белу?

— Я просто не мог… Это было абсолютно невозможно. Сам знаешь, какое у нее здоровье… Пойми меня правильно, Николас…

Его буквально душили спазмы, так он волновался. — Ничего страшного, — тихо пробормотал я. — Все равно там куча неувязок…

— Ты не обидишься на меня, мой мальчик? Обещай, что не обидишься!

— О чем вы?

— Как бы тебе объяснить… — сказал он, рассматривая облака. — Я решил провернуть одно очень щекотливое дело. Я решил, что раз она… недостаточно здорова, чтобы выслушать печальную новость про Белу, пусть услышит хорошие известия про тебя. Ведь это на самом деле хорошие новости… Твоя мать прекрасно умеет додумывать недосказанное…

— Что вы ей сказали?

— Не в том дело, что сказал ей я, а в том, что она сумела из этого извлечь. Она женщина с пылким воображением… Я только успел сказать, — торопливо продолжал он, — что ты продвигаешься в бизнесе и, может случиться, поедешь за границу. Я хотел упомянуть про Канаду — ведь тебе, судя по всему придется туда съездить… И потом, уже через недельку-другую мы могли бы как-то перевести разговор на Белу… А она сразу подумала, что ты решил стать преемником отца в бизнесе, в Европе. В Праге… — нервно закончил он. И со страхом взглянул на меня. А я промолчал.

— Твоя мать отстала от времени, — тоскливо продолжал он. — Она думает, что Прага все такая же, какой она ее помнит. И ей нельзя рассказывать, как все изменилось… Ты очень на меня сердишься?

Нет, я не сердился. Я просто весь обмяк. И был не в силах прыгнуть ему на загривок или забарабанить кулаками по его башке, или же гонять его но всему Нью-Форесту, чтобы как-то вернуть себе ощущение беспутной свободы… ни на что такое я не был способен.

— Нам, наверно, стоит пойти в дом, — сказал он, оглядываясь. — Она, конечно, уже заметила твою машину. И нужно сделать веселое лицо. Она ждет именно этого.