Чтение онлайн

— Скорей! Бежим в телефонную будку! — крикнул я и потащил ее за собой. Мы спрятались там, прижавшись друг к другу, мокрые, дрожащие. Ночь вдруг загудела, как бурный поток.

— Может, это скоро кончится… — жалко пролепетал я.

— Вряд ли, — покачала она головой. — У нас иногда бывают такие грозы. Это продлится час, а может, и два.

Некоторое время мы стояли молча, и от нашей одеж

— Что будем делать? — спросил я.

— Не знаю.

— Может, через пару минут немного стихнет?

— Может быть. Надо бы попробовать добежать до моего дома.

— Сейчас должен вернуться твой отец?

— Нет, не сейчас. Не раньше двенадцати или часа.

— Тогда побежали.

Мы стояли и выжидали в этом бурном, прошитом молниями мраке.

— Кажется, немного утихло, — сказала она через пару минут. — Бежим. Только давай быстрее, а то снова припустит.

Мы выскочили из будки и ощутили пронизывающий холод. Дождь лил вовсю, но это уже не был такой потоп, как раньше. Дорога струилась у нас под ногами, и вода была в дюйм глубиной. А то и в два.

Взявшись за руки и вздымая тучи брызг, мы минут пять бежали по лужам, пока не свернули на боковую дорожку.

— Вон тот белый домик, смотри, он уже виден! — крикнула она, когда над нами снова засверкали молнии. Действительно, в стороне стоял маленький коттедж, и рядом с ним — еще несколько точно таких же.

Мы подошли к калитке, и в это время дождь полил с новой силой. Порывшись, она достала ключ, отперла дверь, и мы вошли в дом.

Она включила свет, глянула на меня и с хохотом привалилась к стене.

— Видел бы ты себя!. Тебе все же пришлось искупаться!

Я чихнул, не понимая, что ее так развеселило.

— Ой, прости! Входи. Снимай скорее пиджак. А то заболеешь.

Я подумал, что это уже случилось. Бешеная скачка по лужам, эти олимпийские гонки после духоты телефонной будки наверняка не прошли даром.

— Давай его сюда. Я включу обогреватель. Вот так. Пусть немножко подсохнет.

Брюки тоже были мокрые — хоть выжимай. Но уж с этим ничего нельзя было поделать. И пока я стоял, мокрый и нелепый, она принесла полотенца, и мы вытерли волосы.

— Ну, кто это у нас загрустил? — сказал она. — Пойди сюда. Улыбнись, купчик ты эдакий!

Ей наша пробежка явно пошла на пользу. Она стала такой милой, веселой, глазки у нее засияли.

— Сейчас приготовлю тебе кофе, а потом переоденусь. Может, мне удастся найти для тебя какую-нибудь папину одежку, пока твоя не просохнет.

Она исчезла в соседней комнате, а я кисло огляделся вокруг. В доме, судя по всему, было три комнаты, одна из которых — столовая и одновременно кухня. В гостиной стоял рояль. Был здесь еще и диван, служивший, видимо, постелью.

На стене висели большие круглые часы, которые показывали без четверти двенадцать. Скоро придет ее отец… Да, хорошенькая вышла ночка!

Она вернулась через минуту с распущенными волосами, в халате, изучая костюм, который несла на вытянутой руке. Он был из коричневого твида и явно предназначался для какого-то циркового номера.

— Мой отец крупнее тебя… (утверждение явно лишнее). — Но все же примерь.

Я напялил на себя пиджак и вызвал у нее приступ бурного веселья.

— Какая жалость! — охнула она. — Ладно, неважно. Попробуй-ка надеть весь костюм.

— А что скажет твой отец?

— Ему без разницы. И потом это ненадолго, пока твои вещи не просохнут. Иди в ту комнату. Ох, куличик ты этакий, тебе явно надо подрасти!

Меня уже начали утомлять и эти речи, и эта веселая великанша. Тем не менее другого выхода у меня не было. Я пошел в соседнюю комнату, влез там в гигантские брюки и почапал в них обратно, заранее содрогаясь в ожидании ее звонкого смеха.

Но этого не случилось. Она сидела на полу возле электрического камина, и, когда я вошел, лишь слабо мне улыбнулась.

— Итак, это наша последняя встреча, Николас.

— Совсем не факт! — сказал я почти сердечно и снова чихнул.

— Тебе бы надо выпить чего-нибудь покрепче. Ты простудился. А кофе еще не сварился.

Она встала, достала из буфета бутылку сливянки и налила мне рюмку. Это было адское зелье, сшибавшее с ног и одновременно приводившее в чувство. Теперь я оглядел комнату уже не столь придирчиво. Она была довольно просторная, со вкусом обставленная. На маленьком столике стояла балалайка.

— Балалайка твоего отца?

— Нет. Он виолончелист. Балалайка моя.

— Как насчет того, чтобы поиграть для меня?

— Я сейчас не настроена. Пойду посмотрю, как там кофе.

Я тоже не был настроен слушать музыку. От моего костюма, разложенного на стуле, валил пар.

На часах было без двух двенадцать. Я все думал, как мне, черт возьми, вернуться обратно? И решил, что, наверно, стоит вызвать такси. Еще раньше я заметил, что в прихожей есть телефон. Я допил свою сливянку, поставил рюмку, развалился в удобном кресле и всей душой пожелал перенестись в уют «Словенской», чтобы дождаться наконец утренних курантов и сесть в самолет, вылетающий в десять утра.

Она принесла кофе, и мы пили его в полном молчании.

— Еще рюмочку сливянки? Твой костюм пока не просох.

— Да, спасибо.

Она налила и себе тоже и подняла рюмку.

— За успех твоего бизнеса, Николас.

Мне было трудно придумать что-то в ответ, и потому, одобрительно кивнув головой, я молча поднял рюмку.

— Ты и правда думаешь, что еще вернешься?

— Очень может быть. В бизнесе ничего нельзя знать наперед.

— И когда же это будет?

— Трудно сказать. Может, даже очень скоро. Мне бы хотелось послушать, как ты играешь на балалайке, — сказал я, чтобы как-то отойти от этой скользкой темы.

Власта печально улыбнулась, взяла балалайку, уселась на ковер и стала наигрывать. Это была словацкая песня, которую мне иногда напевала мама. И вдруг она запела. Что-то про сосны, любовь и смерть. Я слушал сперва с приятным удивлением, потом с восхищением. Пела она прекрасно, хриплым, волнующим, печальным голосом, который замечательно гармонировал с заунывной мелодией.

А потом она рванула струны, они зазвенели, и звук медленно замирал в тишине комнаты. Это было колоссально!

— Власта, это потрясающе! — искренне воскликнул я. — Сыграй что-нибудь еще.