Чтение онлайн

Николае Стаматеску! Не тот ли это гениальный маэстро, который угас в безвестности, без семьи и без друзей, никто не знает, где и как, подозревают даже, что от голода, а потом, всего через несколько лет, немногие уцелевшие его холсты обрели громкую славу, усиленную тайной, которая окутывала их автора. Об этом человеке написаны десятки исследований, те, кто не считал нужным замечать его при жизни или, самое большее, произносил его имя в подкрепление своих тезисов о гнилом декадентстве, сегодня хвастают, что с ним разговаривали, что были с ним знакомы! Не знаю, удастся ли мне разгадать в конце концов тайну смерти Дана Сократе, но как настоящий момент я невольно разгадал одну из загадок новейшей истории румынского искусства.

Я взволнован — и не хочу, чтобы управдом это заметил. Спрашиваю:

— Ателье Николае Стаматеску было на том же чердаке?

— Нет, там для двоих было бы тесновато, помещение небольшое, темное, одно окошко на потолке. Впрочем, старик тогда уже не работал, лежал в своей мансарде. Один раз я к нему поднялся попенять, что у меня скандалы с пожарниками из-за чердака. А он мне: «Господин Посмоджану, я скоро отдам богу душу, и я ничего не сделал на этом свете. Дайте мне хотя бы помочь этому мальчику, может, он что-то сделает. У него талант». Как сейчас вижу: лежит на грязном тюфяке, без простыни, в лице ни кровинки. Бедный господин Стаматеску! Имущества — никакого, только картины на стенах. Висели, пока их не раскупили кто сколько даст. Ерундовые, конечно, картины, заумные, но чтобы все-таки в такой нищете умереть… Я и господину Сократе этим летом то же сказал…

ВЫ этим летом говорили с Даном Сократе?

Ну да, он ко мне заходил. С месяц назад, может быть, с полтора. Да, да, это было дня за два, за три до первого сентября, я как раз закрывал списки по квартплате. Я его еле узнал. Что ж вы хотите — пятнадцать лет… — Зачем он приходил? — Попросил у меня ключ от чердака. Сказал, что хочет вспомнить молодость и бедного господина Стаматеску, который ему был за отца. Я говорю: «Бог с вами, проходите, господин Сократе, какой там ключ, чердак не заперт, там никто не живет. Хотите, чтобы я вас проводил?» Он сказал, что очень мне благодарен, но что найдет дорогу сам. «Только в мансарду, — говорю, — вы не сможете войти, господин Сократе, потому что там один студент живет, он сейчас на каникулах». А он ответил, что ему хватит и чердака. Пошел наверх, пробыл там часа два, потом спустился, мы еще повспоминали немного господина Стаматеску, и он ушел.

— Можно мне тоже посмотреть чердак?

— Разумеется, пожалуйста, я вас провожу.

— Не надо, я тоже постараюсь сам найти дорогу. Только покажите, где лестница.

Длинными извилистыми коридорами он подводит меня к узкой и пыльной лестнице. Констатирую, что на этот чердак может забраться кто угодно, не будучи замечен ни управдомом, ни кем-либо из жильцов. Тут же в голове мелькает идея, которую стоит проверить.

— Скажите, пожалуйста, господин Посмоджану, вы видели фильмы с Сержем Реджиани?

— Нет, — отвечает он растерянно. — Мне вообще нравится Сарита Монтьел.

На этом чердаке движение менее оживленное, чем на вокзале. Но ненамного. Достаточно солидный слой пыли осел на полу и на грудах хлама, создающих приятный беспорядок, как на чердаках моего детства. Однако кое-где видны вполне свежие следы и пыль не везде лежит однородно, как будто в старье недавно рылись. Чердак большой, со множеством тайных углов. Деревянные столбы поддерживают крышу. В щель, как в амбразуру, видна красная черепица, сочится скупой свет сумерек. Толкусь несколько секунд в полутьме, потом вспоминаю, что у меня в кармане отличный фонарик величиной с две зажигалки, который мне подарили в Женеве, и пускаю его в ход. В ярком луче света углы чердака постепенно открьюают мне свои тайны. Ничего особенного, по крайней мере на первый взгляд.

Комнатушка, о которой говорил старый управдом, где должно было помещаться когда-то ателье художника, находится в глубине чердака. Это просто отгороженный угол. Вхожу в дверь, некогда бывшую, вероятно, желтого цвета. Окошко расположено точно посреди потолка, а под ним стоит старый стул. И это все. Вожу фонарем по стенам и замечаю подде двери, в которую вошел, выключатель. Поворачиваю его просто так, без особых надежд, но, к моему удавлению, свет зажигается. Лампочка торчит прямо над дверью, старая, засиженная мухами, но это гораздо лучше, чем ничего.

При свете комната кажется несколько более ухоженной, чем весь чердак, хотя она абсолютно пустая, а стены не оштукатурены, Слой пыли здесь тонкий, а паутинные сети можно пересчитать по пальцам. Следы, почти неуловимые для непрофессионального глаза, свидетельствуют, что и сюда заходили, и тоже совсем недавно. Но это, конечно, ничего не значит, вход на чердак не заказан никому из жильцов.

Я обосновываюсь на стуле посреди комнаты, сложив на груда руки, и в этой позе замираю. На меня накатывает то, что полковник Думитреску не без иронии называет «каталепсией по Бребенелу». Все чувства обострены необыкновенно, я, например, прекрасно слышу сквозь деревянную тишину чердака легкий гул улицы, но мозг сконцентрирован, как луч лазера, в одной точке: что понадобилось Дану Сократе через пятнадцать лет в его давно брошенной мастерской, причем накануне последнего в жизни путешествия? Постепенно эта точка в моем воображении разрастается, приобретает контуры и рельеф. Наступает самый захватывающий миг моего ремесла: когда вокруг крохотной, как микрон, точки вызревает гипотеза. Что же, черт возьми, напоминает манера рисунка Дана Сократе? У меня ощущение, что от ответа на этот вопрос зависит все… Хлопаю себя по лбу. Кажется, нашел! Ну конечно, теперь все друг с другом увязывается. Все — или почти все.

Тяжело встаю со стула, намереваясь выйти из комнатки. Держу пари, что либо среди барахла, набросанного грудами, либо еще где-то на этом чердаке я найду одну вещь. Или, скорее, то, что от нее осталось, хорошенько припрятанное. В ту же минуту слух улавливает скрип ступенек. Кто-то поднимается но лестнице. Кто-то, кто старается идти бесшумно.

Мгновенно поворачиваю выключатель и становлюсь за дверью бывшей мастерской. Неизвестный входит на чердак, ступая на цыпочках. Я ждал его визита, но не прямо сейчас. Он все ближе, вот он уже у моей двери, вот он тихонько отворяет ее. В руках у него фонарик — конечно, совсем примитивный по сравнению с моим, швейцарским. Робкий снопик света блуждает по полу. Затем зажигается верхний свет. Так. Раз он нашел выключатель без помощи фонаря, значит он здесь уже бывал. Самое время обнаружить себя.

Делаю шаг вперед, но неизвестный, тут же почуяв опасность, молниеносно вылетает вон. Я не успеваю разглядеть его лица, как, впрочем, и он моего. Бросаюсь следом. На чердаке теперь совсем темно, только через слуховое окно на крыше видны вечерние облака. Не знаю, в какой стороне скрылся незнакомец. По лестнице он не спустился точно, я бы услышал скрип ветхих ступенек. Вероятно, забился куда-нибудь в угол.

Занимаю пост у входной двери, чтобы отрезать ему путь к отступлению, зажигаю фонарик и грозным голосом говорю:

— Выходите! Вам ничего больше не остается!

Жду, Никакого движения. Продолжаю:

— Не заставляйте меня применять крайние меры. Вы в западне, выхода нет.

Но этот субъект придерживается иного мнения. Я вдруг вижу человеческую фигуру, бесшумно вылезающую в слуховое окно на крышу. Пускаюсь в погоню, но тут же понимаю, что это упражнение не для моей весовой категории. Черепичная крыша скользкая, и ухватиться не за что. С невероятными усилиями карабкаюсь по скату и доползаю до уступа, на краю которого вижу его спину. Но не успеваю я даже распрямиться, как он ловким прыжком перелетает на плоскую крышу соседнего дома, тремя метрами ниже. Это уже превышает мои возможности, и я с тоской вспоминаю пророческие слова доктора Москану: «Так и вижу, как ты, с твоими пудами и одышкой, скачешь по крышам за преступником! Это, я тебе скажу, зрелище!» Что ж, я делаю единственное, что могу, — направляю сильный луч фонарика в лицо незнакомца как раз в тот момент, когда он оборачивается посмотреть, прыгну ли я за ним. Свет бьет ему в глаза, он отшатывается и ныряет в темноту.

Честное слово, кажется, он и в самом деле похож на Сержа Реджиани.

Возвращаюсь на чердак, вовсе не чувствуя себя посрамленным. Похоже, я знаю, где искать этого человека. Проверю завтра утром.

Пожалуй, сейчас не стоит даже обыскивать чердак. Попрошу капитана Марчела Константина послать завтра, при дневном свете, ребят, я им скажу заранее, что они должны найти.

Отряхиваюсь от пыли и ухожу. Сегодня вечером у меня еще два дела.

В больнице я теряю всего несколько минут — ровно столько, сколько нужно, чтобы закрепить свои подозрения. Реквизитор Андрей Чобану, который еще не совсем поправился после отравления, клянется богом адвентистов, что в тот день не брал в рот ничего, кроме этого проклятого пирожного. Он роняет слова редко и отрывисто, я смотрю на его хмурое энергичное лицо, на сильные мышцы шеи, выступающие из ворота голубой больничной пижамы, и думаю, что Адриана была права: если этот здоровенный, как бык, парень чуть не загнулся, то что было бы с ней?