Чтение онлайн

Симона выглядит так, будто увеличилась в два раза. Она вываливается из своего темно-синего платья; огромные грудь, живот и задница, которая не дает телу привалиться к спинке стула. Единственное, что осталось тонким, – это волосы. Линда тоже набрала – ходили всякие злобные разговоры о том, что она потеряла равновесие из-за своей дородности и именно поэтому упала с лестницы. Но и Клэр, и моя мама сейчас на три размера меньше, чем когда мы были детьми. Раньше я думала, что это как-то связано с отношениями, но мама не располнела с тех пор, как сошлась с Барни.

Симона поднимает глаза, когда я вхожу, и одаривает меня одной из своих водянистых улыбок.

– Брюссельская капуста, – говорит она и указывает своим маленьким ножичком на пакет с этими штуками. – На ужин. Подумала, что надо сделать это заранее. Они всегда требуют гораздо больше времени, чем кажется.

– Это из-за вырезания маленьких крестиков в основании кочанчиков, – говорю я. – Всегда вдвое больше времени уходит.

Она жеманно улыбается.

– Ваш отец любит маленькие крестики в основании кочанчиков, – сообщает она.

Я подавляю дрожь от очередного напоминания о существовавшей между ними близости. Ничего не могу с собой поделать. Мы с Индией помним Симону семилетней, она ходила за папой по пятам, как щенок спаниеля. Я до сих пор не могу поверить, что у них когда-либо были взрослые отношения.

Ее лицо сморщивается, и она поправляется.

– Любил, – говорит она и замирает на мгновение. – Он любил их.

Я сажусь. Протягиваю руку, чтобы коснуться ее руки, но она отшатывается, как будто думает, что я собираюсь напасть.

– Мне надо продолжать, – говорит она, и улыбка робота возвращается. – У нас ужинают девять человек.

– Могу я что-нибудь сделать? – спрашиваю я.

– Нет, – твердо отвечает она. – Все под контролем, главное, чтобы люди перестали наконец суетиться. Ты помнишь моего брата Хоакина?

– Джо, – поправляет молодой человек. Делает шаг вперед и протягивает мне руку. Ему, должно быть, уже девятнадцать. Больше никаких слизняков и собирания слюны в бутылку.

Руби смотрит на него, застыв. «Нет-нет, – думаю я. – Не смей запасть на него». Это будет… инцест? В любом случае отвратительно. Наши семьи и так ужасно переплетены, поколения пересекаются, крестные родители, лучшие друзья, сводные братья и сестры – и ужасная история. Моя мама – крестная мать Симоны. Есть в этом что-то извращенное.

– Я тебя помню, – говорит Руби Джо. – Ты тот мальчик с палкой, да?

Он моргает.

– Возможно. Не знаю.

– Ты всегда колотил палками по чему-то, – говорит она.

– Ах, да! – Он смеется, потом виновато смотрит на Симону. – Видимо, у меня был период, когда я все бил палкой.

– Конечно, был, – говорю я. – Ты несколько раз ударил меня по ногам.

Он ухмыляется.

– Я тебя помню. Ты повторяла «блин» через слово, и каждый раз, когда я ругался, мама говорила: «Кем ты себя возомнил? Милли Джексон?»

– Думаю, это случалось нередко.

– Да. Твое имя навеки высечено в моей памяти.

Руби говорит:

– Я помню, как твоя мама водила нас в кафе на пляже и ты научил меня макать картошку в мороженое. Ты был милым, даже несмотря на палки. Я до сих пор так делаю. Картошка и шоколадный молочный коктейль.

– Ой, так ты предпочитаешь шоколадный? Извини, – говорю я.

– Ничего страшного. Откуда тебе было знать?

– Я думала, все любят ваниль.

– Кроме твоего отца, – шутит Мария, но, видя реакцию окружающих, втягивает голову в плечи.

Раньше я не видела, чтобы она допускала такие промахи. Обычно Мария точно знает, что можно сказать. Должно быть, она не в себе. Господи, они же были знакомы с отцом лет двадцать или около того. Мы все тут скорбим, каждый по-своему. Мы все потрясены.

– Правда? – спрашивает Джо. – Точно, я вспомнил! Забавно. Все эти годы я думал, что с нами в кафе ходила Коко.

В наши дни люди произносят имя Коко без той небольшой паузы, которая раньше сопровождала его. Даже самые близкие. Прошло так много времени, что в сознании большинства это уже не трагедия, а просто воспоминание. Тяжелое воспоминание, печальное, но не то, которое может расстроить других людей.

– Нет, это была я.

– Правда? Все звали тебя Коко.

Руби закатила глаза.

– Да. Никто не мог нас отличить. Нас постоянно путали.

– Хм. Я никогда не путал, – говорит Джо.

– Как добрались? – прерывает их Симона, непринужденно, как будто мы приехали на выходные. – Прекрасная поездка, не правда ли?

Брюссельская капуста уже наполовину заполнила кастрюлю, которая стоит у ее левой груди, груда стеблей и листьев высыпалась за край газеты, которую Симона расстелила для очистков. В кастрюле уже достаточно, чтобы накормить всех нас дважды, но она разрывает ножом еще один завязанный мешок. Руби подходит и пытается поцеловать ее в щеку. Снова уклонение, рывок в сторону.

– Позволь мне немного помочь, – говорит Руби.

Симона замирает, как робот, в котором завис процессор. Это с ней бывало постоянно. Вы заходили за угол, а она стояла неподвижно с застывшим лицом и пустыми глазами, и вас охватывало жуткое чувство, что, если бы никто не появился, она бы так и стояла, как истукан, до второго пришествия. А потом она видела вас и словно бы перезагружалась: снова появлялась вялая улыбка, волосы опускались на глаза, и она здоровалась. Помню, когда мне было лет десять, во время последнего семейного отпуска с семьей Гавила (перед тем как мой крестный отец забыл о моем существовании), у меня возникло странное чувство, что Сопливая Симона – это всего лишь оболочка. Что если вскрыть ее, то внутри не окажется ничего – или какой-нибудь древний червь…

– Ни в коем случае, – снова говорит Симона, внезапно оживая. – Я хочу, чтобы вы здесь отдохнули. Вы устали с дороги.

Я смотрю на нее. Кажется, будто она повторяет за кем-то. Это то, что она слышала от чьей-то бабушки и сохранила в памяти на тот случай, если у нее будет свой дом.

У меня в голове мелькает ужасный образ: они с моим отцом занимаются сексом на большой старой кровати с балдахином, на которой занимались сексом его прабабушка и прадедушка. Эту кровать он возил из дома в дом, как трофей. Старик и его маленькая куколка, механически изгибающаяся, чтобы ублажить его, делающая все, что он прикажет, с той же бесстрастной покорностью, с которой приносит ему чай. Как там у Чосера: «Не больше двадцати пусть будет ей – лишь рыба чем старее, тем ценней» [488] . Он посеял в ней свое семя, потому что так поступают с женами.

Мне вдруг захотелось сбежать. Не только из этой кухни, но и из дома, из Девона – из Европы, если удастся. Прочь от семьи, от всей этой истории, от похорон и потерь, от необходимости находить правильные слова, когда я даже не знаю, какими должны быть правильные чувства. Я хочу свернуться калачиком в постели в темноте. Я хочу быть в клубе в Кэмден-Тауне, напичканная таблетками. Я хочу быть на вершине горы в Уэльсе. Я хочу быть на Бали, на каком-нибудь пляже с черным песком, притворяясь, что никого из нас не существует. Бедная Невеста-Дитя. От нимфы до Андромахи за несколько лет…