Чтение онлайн

Дверь с грохотом распахивается, и появляется Имоджен с серебряным ведерком для льда, висящим у нее на локте. Она подобрала лилии из мусорной кучи в холле и держит их так, будто это любимый ребенок. Она наклоняет голову набок, словно курица, и смотрит на Симону с жутковатой улыбкой, которая должна выражать сочувствие.

– Симона, дорогая, – произносит она.

Симона поднимает взгляд, затем возвращается к своим кочанчикам, будто этого приветствия и не было. Имоджен на секунду стоит в замешательстве, затем, пройдя по плитке, кладет лилии на кухонный стол.

– Мы не знали, что принести, – говорит она, – но не могли прийти с пустыми руками.

– Как красиво, – произносит Мария, хотя она уже видела их. – Лилии. Смотри, Симона! – продолжает она тоном, больше подходящим для разговора с Эммой. – Имоджен принесла тебе прекрасные лилии!

– Как мило, – машинально отвечает Симона, едва удостоив их взглядом.

– Поставлю их в вазу, – говорит Имоджен и начинает открывать шкафы один за другим.

Джо сходит со своего места и идет в кладовку. Возвращается с огромной банкой, в которой, должно быть, когда-то хранился целиком гусь конфи.

– Это подойдет?

– Ваз нет?

– Все вазы заняты, – говорит Симона.

– Неважно. – Имоджен наполняет банку водой и срезает целлофан.

Несколько капель желтой пыльцы падают на стол. Симона отодвигает стул, идет к раковине и мочит губку. Вытирает пыльцу и возвращается на свое место.

– Вот, – говорит Имоджен бодро и ставит банку на середину стола. – Так лучше, правда?

Руби издает вежливое бормотание, но никто больше не отзывается.

– Большое спасибо, что пригласила нас на ужин, – продолжает Имоджен. – Так мило с твоей стороны.

– Ну, Шону бы не понравилось, если бы я вас не накормила. Или не напоила.

Имоджен выглядит немного смущенной.

– Кстати, в ведерке закончился лед. Ты не против, если я наполню его?

Симона снова поднимается на ноги. Открывает морозильник и достает резиновый лоток для льда. Начинает вынимать кубики и класть их в ведро, один за другим.

– Нет-нет, позволь мне, – говорит Имоджен, внезапно смутившись. Она старается, я полагаю. Очень старается. Она протягивает руку, чтобы взять лоток из рук моей мачехи. – У тебя и так достаточно дел.

Симона внезапно поворачивается к ней, оскалив зубы.

– Не трогай! – резко говорит она.

Имоджен делает шаг назад.

– Я просто…

– Не надо! Это мой дом и вы мои гости!

– Но я…

Симона поджимает губы, и Имоджен замолкает. Ждет, пока лед, которого хватит, чтобы потопить корабль, вываливается в ведро кусок за куском, а крышка плотно захлопывается.

– Спасибо, – говорит она смиренно.

– Ужин в восемь, – сообщает Симона.

Имоджен семенит прочь, на секунду оперевшись на косяк, словно пытаясь не потерять равновесие.

– Симона… – говорит Мария, затем затихает, когда падчерица сверкает глазами в ее сторону.

Мы все молчим, пока шаги Имоджен удаляются. Затем Симона вынимает лилии из банки, несет их, роняя капли, к огромному хромированному мусорному баку у задней двери, запихивает цветы туда и с грохотом закрывает крышку. Возвращается к своему месту за столом и снова берет нож.

На ее бледном лице появляется улыбка.

– Надеюсь, ты любишь баранину! – говорит она Руби. – Я приготовила для вас баранью ногу!

– Ты что, это наденешь?

Он стоит в дверном проеме, его взгляд скользит вверх и вниз по ее телу и останавливается на животе.

– Что не так?

Шон вздыхает и отводит взгляд.

– Неважно. Думаю, серебряный просто не прощает промахов, вот и все. Если ты это платье хотела надеть, надевай.

«Если тебе плевать на мое мнение» – гласит невысказанное дополнение. Клэр смотрит на себя в зеркало. В магазине она думала, что выглядит отлично, но теперь, сидя, она видит, что даже в утягивающем белье между пупком и промежностью остается небольшая выпуклость. Шон хотел, чтобы ей сделали кесарево сечение, как в Голливуде, и так и не простил ей отказа. «Может, и стоило, – думает теперь Клэр. – Даже после трех лет и бешеных занятий пилатесом живот все еще выглядит… сдувшимся. Я же знала, что выхожу замуж за человека, у которого есть претензии к женскому телу и любым его недостаткам. Все эти насмешки над Хэзер, ее боками и обвисшими сиськами; надо было понять, что подобное ждет и меня. Боже, как женщин натаскивают соревноваться друг с другом! Когда же мы поймем, что от этого проигрываем мы все? Сейчас он так же ведет себя с Линдой, и я могу винить в этом только себя».

Она встает и достает из шкафа длинное черное платье в греческом стиле, которое она везде берет с собой как запасной вариант для таких ситуаций – а они возникают все чаще и чаще. Она надевала это платье уже несколько раз, что в глазах Шона уже само по себе является недостатком, но с этим придется смириться; все равно гиперкритичность, думает она, неизбежно приводит к разочарованию, что бы кто ни делал. Воздушные вставки газовой ткани на платье прикрывают любые недостатки. С каждым годом в одежде Клэр все больше и больше черного цвета. Когда они познакомились с Шоном, она обожала яркие цвета, ей нравилось сочетать контрасты и даже несочетаемое, нравилось выделяться, втайне она с удовольствием вспоминала коричнево-бежево-серый гардероб Хэзер. А теперь те же цвета преобладают в гардеробе самой Клэр. «Это способ исчезнуть, – думает она. – Сейчас Линда – это страна Оз, а я – Канзас».

Клэр стаскивает серебряное платье через голову и бросает его в угол. Нет смысла его беречь; она никогда его не наденет. Шон постоянно разглядывает ее тело, насмехаясь над ее утягивающим бельем. Клэр ненавидит носить утягивающее белье. Ненавидит жару, тесноту, то, как оно впивается в нежную плоть, попытки натянуть его в крошечных кабинках туалетов. «Надо было просто сделать кесарево, – думает она. – Не хотела, потому что боялась, что это навредит детям, что они родятся раньше срока только для того, чтобы удовлетворить тщеславие мужа. Но оно того не стоило, учитывая страдания, в которых я живу с тех пор». Она натягивает черное платье, поворачивается к нему лицом.

– Лучше?

Он поджимает губы и ничего не говорит. «Умно, – думает она, глядя ему в спину, когда он выходит из комнаты. – Ты такой умный. Всегда знаешь, когда нужно замолчать. Я выхожу на публику, все еще кипя, а ты можешь ходить перед окружающими с видом оскорбленной невиности».

Она берет сумку и туфли и спускается за ним по лестнице, на ходу защелкивая платиновый браслет. Привезенные с собой бриллианты сейчас неуместны, поскольку большая часть ее декольте прикрыта, но Клэр больше нечего надеть. Эти ступеньки смертельно опасны, если ты в обуви. Даже оставшись босиком и ощущая, что ступни уже не так скользят, Клэр держится за перила, словно за спасательный круг. «В любой момент тут кто-нибудь сломает себе шею», – думает она. И только Шону пришло бы в голову положить внизу твердый каменный пол.

Линда облачена в небесно-голубое. Голубое кружево, всего несколько лоскутков, чтобы не нарушать правила приличия, скреплено бледно-голубой сеткой, которая плотно обтягивает все тело. Платье заканчивается на верхней части ее бедер. Чарли Клаттербак таращится в изумлении. Она роется в ящике со столовыми приборами, пока дети едят клубнику и мороженое. Ну, почти все дети. Руби отсутствует, и Мария тоже. Клэр подходит к старшей дочери, откидывает ее волосы со лба и целует в макушку. «Надо не забывать об этом, – думает она. – То хорошее, что вышло из разрушительного союза с Шоном. У нас получились хорошие дети».