Современный зарубежный детектив-14.Компиляция. Книги 1-22
Шрифт:
Недовольный голос на другом конце уступил место кому-то, кто говорил намного дружелюбнее и образованнее. В отличие от директора тюремной клиники этот человек все-таки убил немало людей.
— Лозенски?
— У аппарата.
— Вы знаете, почему я звоню?
— Да, из-за гостиничного номера 17.
— Что вы об этом знаете?
— Ничего.
— Вы не упоминали этот адрес при мальчике?
— Нет, мне вообще незнакомо это заведение. Я никогда не говорил о нем Симону и не знаю, почему он вас туда направил.
Штерн услышал, как Лозенски закашлялся.
— Зачем мне лгать? Я только что подробно во всем признался полиции и показал им все места преступлений, о которых не успел сообщить Симон. Семь трупов за пятнадцать лет. Больше никого нет. Зачем мне скрывать один?
«Я не знаю».
— Я лежу в тюремной клинике, где и умру. Что же мне еще терять, молодой человек?
Терять, действительно, нечего, согласился со стариком Штерн. Он коротко поблагодарил и положил трубку.
— Я могу принять душ, прежде чем мы заплатим за ущерб и уедем? — спросила Карина.
Штерн молча кивнул. Услышав шум воды в ванной, он поднялся с кровати и отдернул штору. Открыл заклинившую стеклянную дверь и распахнул как можно шире. Свежий, чистый воздух ворвался в маленькую комнату.
Штерн вышел наружу и посмотрел вдаль. Пляж, на котором находился мотель «Парк Инн», тянулся вдоль моря на километры в обе стороны. Прибой, час назад с силой накатывавший на берег, немного успокоился. Штерн закрыл глаза и почувствовал шелковое прикосновение ветра на своем лице. Потом его кожу согрело приятное тепло. Когда он открыл глаза, его ослепили первые тонкие лучи, пробившиеся через дырявый облачный покров. И вдруг кто-то словно отдернул грязное покрывало — и солнце засияло, как в один из первых весенних дней.
— Карина, — хотел было позвать он, как его ноги что-то коснулось.
Он посмотрел вниз и увидел под ногами резиновый мячик размером с шар для боулинга. Солнце светило все ярче, и Штерн приложил ладони ко лбу козырьком, вглядываясь в направлении, откуда к нему прикатился мяч.
— Можно забрать? — услышал он звонкий, очень молодой голос.
Штерн сделал два шага навстречу ребенку. И вдруг невероятное тепло захлестнуло его изнутри. Мальчик стоял на песке на расстоянии двух вытянутых рук и ел лимонное мороженое. В этот момент Штерн знал, почему он здесь, хотя больше вообще ничего не понимал.
Он узнал ребенка. Его измятый снимок — фотография с экрана телевизора — все еще лежал в заднем кармане его брюк.
А когда десятилетний мальчик улыбнулся ему, Роберту показалось, что он смотрит в зеркало и видит свое отражение.
ТОТ, КТО ВИНОВЕН
(роман)
120
Помещение напоминало классную комнату. Убогую классную комнату, потому что буровато-желтые стулья с неснашиваемыми металлическими полозьями и такие же парты выглядели как принесенные с блошиного рынка. Исчерканные, потертые многими поколениями школьников и давно пришедшие в негодность, они казались здесь неуместными.
— Садитесь, — велел нам отец и прошагал в дальний конец комнаты, где он и правда установил доску. На ней белым мелом было написано: «Non scholae sed vitae discimus»[2].
— Где это мы? — прошептал Марк, но недостаточно тихо.
Отец обошел вокруг доски.
— Где мы? — рявкнул он. На губах появилась легкая усмешка. Он до хруста сжал пальцы. — ГДЕ ЭТО МЫ?!
Отец закатил глаза и треснул обеими ладонями по учительской кафедре перед собой. Но тут же успокоился, потому что следующие слова произнес уже значительно тише. Только во взгляде было некое дрожание, словно за зрачками на ветру трепетала свеча.
— А на что это похоже?
— На какую-то школу, — сказал Марк.
— Точно. Но это не какая-то школа. И уж тем более не просто школа. А ТА САМАЯ школа. Единственная, которая считается.
Отец снова велел нам сесть, и на этот раз мы его послушались. Опустились за парты в среднем ряду, Марк справа, а я слева от отца, который встал посередине прохода, как наш старый учитель латыни Шмидт. Правда, он не спрашивал слова, а произносил какой-то странный монолог.
— Там, куда вы ходили до сих пор, вас обманывали. Вас научили читать, писать и считать. Вы понимаете английские тексты, знаете, чем отличаются млекопитающие от рептилий и почему Луна не падает на Землю. По крайней мере, я надеюсь, что вы это знаете, потому что хотя бы иногда отвлекались на занятиях от мыслей, в какие еще трусики сунуть свои грязные пальцы.
Я покраснел. Еще никогда отец не говорил с нами так вульгарно. От стыда я был готов провалиться сквозь землю. Я посмотрел на Марка и почувствовал, что ему не лучше.
— Вам внушают, что нужно учиться на ошибках истории, показывают атлантов, чтобы вы лучше поняли мир, и периодическую систему элементов, из которых якобы состоит Вселенная, но вас не учат самому важному. Знаете, о чем я говорю?
Мы помотали головой.
— Нет. Вы ничего не знаете. И я не цитирую педофила Сократа. Вы знаете меньше чем ничего, но это не ваша вина. Это вина никчемных так называемых педагогов, которые скрывают от вас самый важный предмет, нет, даже ПЕРВОСТЕПЕННЫЙ предмет, который когда-либо преподавали на этой планете и без которого человек давно бы исчез как вид. Ну, о чем же я говорю? Кто мне скажет?
Меня бросило в жар от страха, как перед контрольной, к которой я ничего не выучил. Только в этот раз возникло ощущение, что я еще никогда в жизни не был так плохо готов к экзамену.
— Ни один?
Я мельком взглянул на Марка — он тоже опустил голову. Мне вдруг захотелось в туалет, но я не решался попроситься.
— Ну ладно, тогда я вам помогу, — тихо пробормотал отец, словно обращаясь к самому себе. Я поднял голову и увидел, что он возится со своим ремнем. Неожиданно у меня перед глазами что-то сверкнуло. От металла отразился свет.
— Что ты делаешь? — спросил я отца, замерев от ужаса. Никогда еще я не видел у него такого отсутствующего взгляда. И этого длинного ножа с зубчиками в руке.
— Подумайте, какой же предмет я имею в виду? — спросил он и перевел взгляд на Марка, который по-прежнему не решался поднять глаза, что, видимо, и заставило отца начать с него.
В два шага он оказался рядом с Марком, схватив за волосы, запрокинул его голову назад и приставил нож к горлу.
— Папа! — закричал я, вскакивая со стула.
— Сядь на место! — Отец пронзил меня взглядом, казалось, вместо глаз у него появились еще два ножа. Моему брату, у которого со лба катился пот, он сказал: — Подумай, малыш. Чему я буду вас учить?
Марк дрожал. Все его мускулы были напряжены, словно сведенные судорогой, и казалось, вот-вот лопнут.
Я прочитал ужас на его лице, увидел, как между ног у него потемнела намокшая ткань штанов, и в тот момент, когда я почувствовал запах смертельного страха, мне пришло в голову, что именно хочет услышать от нас отец, каким бы сумасшедшим и ужасным ни был этот ответ.
— Убивать, — сказал я и тем самым спас брата.
— Убивать? — Отец обернулся ко мне. Лишь спустя секунду он отвел нож от шеи Марка и удовлетворенно улыбнулся. — Очень хорошо. Тебе звездочка в журнал.
Без какого-либо намека на иронию в голосе он похвалил меня за ответ и одобрительно кивнул:
— Правильно. Вы никогда не учились убивать. Никто вам этого не показывал. Но не переживайте, сейчас мы исправим это упущение.
Бог не играет в кости!
А если и играет — мы его вычислим.
Макс Роде — писатель-неудачник, но вполне законопослушный гражданин, чего не скажешь о его брате Космо, который отбывает превентивное заключение в психиатрической больнице.
Макс ни разу в жизни не нарушал закон, но через несколько дней ему предстоит совершить одно из самых ужасных преступлений, на какие только способен человек.
Правда, сегодня он еще не подозревает об этом, в отличие от тех, кто хочет устранить его, пока еще не слишком поздно.
Глава 1
Берлин
Тринадцать трупов, одиннадцать изнасилованных женщин, семь искалеченных, столько же похищенных и две прикованных к трубе отопления сестры, которые умрут мучительной смертью от голода, если их вовремя не обнаружат. Пока что я доволен своими результатами, и даже улучшил бы их сегодня на одно убийство, если бы в 15:32 мне не помешали — я как раз собирался сбросить беззащитную жертву в берлинскую канализацию.
Сначала я пытался игнорировать звонок; обычно выключаю сотовый телефон на время работы, но сегодня понедельник, а по понедельникам моя очередь забирать десятилетнюю дочь с занятий, даже если жена, пилот международных авиалиний, в порядке исключения находится в стране, что, к сожалению, случается нерегулярно из-за ее графика работы.
На дисплее высветился неизвестный номер, но время примерно соответствовало. У Йолы как раз должна была закончиться тренировка по плаванию, и, возможно, она звонила мне с телефона подружки. Я решил не дожидаться, пока включится голосовая почта, несмотря на опасность быть втянутым в разговор с агентом кол-центра, который будет пытаться навязать мне какую-нибудь дополнительную стоматологическую медицинскую страховку или пакет кабельного телевидения и которого нисколько не волнует, что моя банковская карта уже несколько месяцев в овердрафте.
Поэтому я раздраженно прищелкнул языком, сохранил главу триллера, над которым работал, даже не закончив предложение, и схватил с письменного стола жужжащий сотовый телефон. В результате именно это привело к тому, что я стою сейчас в пробке на Авусе [121] где-то в районе Хюттенвег и требую от своей дочери пять евро.
— Я не буду платить. — Йола помотала головой и упрямо уставилась сквозь окно с опущенным стеклом на железнодорожные рельсы, которые тянулись параллельно городской автомагистрали. Была середина августа, мы стояли в пробке под палящим солнцем, над крышами машин перед нами дрожал воздух, и у меня было чувство, что я сижу в кастрюле-скороварке, а не в своем старом «фольксвагене»-«жуке».
121
Не для школы, а для жизни мы учимся (лат.).
— У нас есть уговор, — напомнил я ей.
Пять евро каждый раз, когда меня вызывают на «беседу», потому что Йола снова что-то натворила.
— Я думала, это касается только школы. А не свободного времени.
— Ты забываешь, что господин Штайнер не только твой частный тренер по плаванию, но и официальный учитель физкультуры. Так что давай сюда деньги!
Йола посмотрела на меня, словно я заставлял ее обрезать темные локоны, единственное, чем дочь гордилась в своей внешности. А так она ненавидела свой кривой нос, тонкие губы, слишком длинную шею и «уродливые ступни» (ей казалось, что у мизинчика слишком маленький ноготь) и нежную родинку на щеке. Особенно родинку, которую заклеивала пластырем в те дни, когда была сильно не в духе.