Чтение онлайн

— Будь готов завтра к шести утра.

— В шесть утра. Ладно.

— Тогда спокойной ночи.

— И все?

— Что “и все”?

— Я думал, мы с тобой могли бы…

Она брезгливо поморщилась.

— Ни за что на свете. Спокойной ночи.

— Погоди! — удержал ее раздосадованный Фарон, пытаясь поправить дело.

— Спокойной ночи! — повторила Мари, поворачивая ручку двери.

Он попытался затянуться поглубже, так, чтобы она заметила. Курево — последний шанс ее соблазнить. И вместо того чтобы выдохнуть дым, стал брызгать слюной.

— Погоди! Давай покурим?

— Спокойной ночи!

В отчаянии при мысли, что будет спать один, он решил задержать ее подарком — оружием.

— Подожди! У меня тут кое-что для тебя есть… На случай опасности.

Она застыла и обернулась. Фарон кинулся к чемодану с двойным дном и вытащил маленький револьвер в кожаной кобуре. Свой запасной.

— Это тебе, — шепнул он. — Вдруг понадобится.

Это был царский подарок. Он надеялся, что в благодарность она его поцелует.

Вернувшись в свой номер, она обернула ремень кобуры вокруг бедра, застегнула и сунула туда револьвер. Опустила юбку. Погляделась в зеркало — совсем незаметно. Не сводя глаз со своего отражения, приподняла юбку и еще полюбовалась на оружие. Фарону все равно не обломится, но эти агенты-англичане ей решительно нравились. Благодаря им она чувствовала себя участницей боевых действий. Ведь Пэл оба раза тоже давал ей конверт и просил положить его в почтовый ящик в Париже. Сказал, что это шифровки для одного чина из британской разведки. Она вздрогнула, ее словно пронзило током: теперь она почтальон британских спецслужб! Прямо на следующий день Мари отправилась в Париж доставлять письмо. На улицу Бак.

Увольнительную им дали на несколько недель, и после встречи в Лондоне на Рождество они не расставались. Шли первые дни января. После серии провалов Секции F за последние месяцы генеральный штаб УСО хотел пересмотреть задачи на грядущий год. Они были в отпуске по крайней мере до февраля.

Пэлу, Кею, Толстяку, Клоду и Эме надоели транзитные квартиры УСО, и они решили найти себе настоящий дом. Когда имеешь адрес, ты уже не призрак. Они были офицерами УСО и получали зарплату британских военнослужащих, позволявшую жить в полном комфорте. Эме прельстился квартиркой под самой крышей в Мейфэре, а Пэл, Кей, Толстяк и Клод переехали вместе в большую меблированную квартиру в Блумсбери, неподалеку от Британского музея.

Станислас жил у себя в Найтсбридже, а Лора вернулась к родителям в Челси, сказала, что их часть Службы первой помощи йоменов отправили в увольнение. После окончания учебы в УСО ей удалось провести несколько дней с семьей. Чтобы лгать хотя бы не во всем, она объяснила, что записалась в войсковую часть, которую скоро пошлют в Европу. В УСО подобные объяснения не запрещались: официально агенты были солдатами британской армии, их включали в списки личного состава, англичане — члены УСО, — отправляясь на задание, говорили родным, что едут на фронт как любой мобилизованный. Никто и представить себе не мог, что вскоре их сбросят с парашютом за линией фронта, прямо в оккупированную страну, и они будут сражаться в немецком тылу. К тому же глава Секции F полковник Букмастер старался по возможности успокаивать родню агентов на задании, регулярно слал им обтекаемые типовые письма, примерно такие: “Миссис, мистер, не волнуйтесь. Новости хорошие”.

Дни она проводила с друзьями, а вечера с Пэлом, возвращаясь в Челси на рассвете, пока не встала Сьюзи, горничная. Усталая, сбрасывала платье на стул и ныряла в постель. Тихо вздыхала от счастья. Они с Пэлом снова были вместе. Наверняка он любил ее с самого начала — она прекрасно помнила их встречу в Уонборо и особенно его драку с Фароном. Курсанты тогда занимались вместе всего две-три недели, но все уже возненавидели Фарона; он, конечно, впечатлял, но всегда вел себя грязно и скверно. В глазах Пэла, когда великан отметелил его в столовой, был особый блеск, словно физическая мощь Фарона ничего не могла поделать с его моральной силой. Впоследствии он часто отличался на тренировках; к его словам прислушивались, хоть он был молод. Уже тогда он имел в УСО определенный авторитет. Решительно он не мог не нравиться. После их первой ночи в Бьюли она решила поиграть в галантную любовь: он говорил ей слова любви, а она лишь отшучивалась. С тех пор они не виделись. Месяцы разлуки были невыносимы — а вдруг она больше его не увидит? Она так злилась на себя, столько об этом думала. Ждала почти десять месяцев, десять проклятых месяцев, пока незадолго до Рождества они не встретились снова — здесь, в Лондоне, в офисе Секции F. Какое счастье снова его видеть! Это был он, целый и невредимый. Потрясающий. Они долго обнимались в какой-то пустой комнате, покрывая друг друга поцелуями, и на целых два дня заперлись в номере “Лангэма”, отеля на Риджент-стрит. Вот так она поняла, насколько любит его — любит, как никогда не любила раньше и не полюбит больше никогда. Но в первую ночь, лежа на необъятной постели рядом с уснувшим Пэлом, она вдруг поддалась сомнению: а вдруг он ее больше не любит? В конце концов, она единственная девушка, с которой он мог встречаться за время обучения в УСО; может, она для него — случайное увлечение? Наверняка он встречался с другими девушками и в Лондоне, и во Франции. Наверняка на заданиях он от тоски искал утешения у женщин; и потом, они ведь ничего друг другу не обещали. Ну почему они не поклялись друг другу в верности перед отъездом?! Нет, надо было в ту ночь в Бьюли строить из себя дурочку! Он сказал ей, что любит, она хотела ответить, что любит еще сильнее, но смолчала. Как она жалела об этом! Да, он точно встречался с красивыми брюнетками, поласковее, чем она. Может, он с ней через силу? Точно, он заставляет себя, он ее больше не любит. Вернется к своим француженкам, а она умрет от горя и одиночества.

В конце концов она уснула, но резко проснулась — в постели его не было. Он неподвижно стоял в углу комнаты, озабоченный чем-то глобальным, и смотрел в окно; его правая рука лежала, как обычно, на мускулистой груди, у сердца, словно пряча шрам.

Она тотчас встала и обняла его.

— Ты почему не спишь? — спросила она нежно.

— Шрам…

Шрам? Он ранен! Она бросилась в ванную за бинтами и антисептиком; не нашла, устремилась к телефону звонить горничным и швейцарам, но он, снова увидев ее в комнате, сказал с улыбкой:

— Это метафора… Я здоров.

Ох, какая она дура! Дура дурой, и стоит столбом — глупая, надоедливая, угодливая любовница.

Он растроганно обнял ее и стал утешать.

— Ты мне скажешь, откуда у тебя этот шрам?

— Когда-нибудь скажу.

Она поморщилась. Не любила она так сильно любить.

— Когда же ты скажешь наконец? Ты меня больше не любишь? Ты встретил другую, да? Если так, скажи, лучше знать, не так больно…

Он приложил палец к ее губам. И прошептал:

— Я расскажу тебе про шрам, расскажу обо всем. Расскажу, когда мы поженимся.

Он поцеловал ее в шею, она ослепительно улыбнулась и, закрыв глаза, еще крепче прижалась к нему.

— Так ты на мне женишься?

— Конечно. После войны. Или во время, если война затянется.

Она засмеялась. Да, они поженятся. Как только кончится война. А если война так и не кончится, уедут далеко, в Америку, скроются от всего мира и будут жить так, как они оба заслужили. Так прекрасно, что и представить нельзя.

Увольнение в Лондоне было не хуже отдыха в Испании. Агенты, отгородившись от Европы, жили в уютном мирке, так непохожем на все, что они пережили во Франции. Каждый из членов группы занялся своими делами. Главное, поменьше думать о предстоящем отъезде во Францию. Беззаботность шла им на пользу.

По утрам они ходили бегать в Гайд-парк, чтобы не терять форму. Потом целый день болтались вместе по магазинам и кафе. От нечего делать ходили тайком по двое-трое на Портман-сквер, в один из филиалов Секции F; там был кабинет Станисласа. Просто так, повидаться, хоть это и запрещалось. Рассаживались у него в кабинете и торчали там, попивая чай и болтая обо всяких пустяках в полной уверенности, что обсуждают важные вещи. Генеральный штаб УСО находился не здесь, а на Бейкер-стрит, 53–54; большинству оперативных агентов этот адрес был неизвестен: в случае ареста они при всем желании не могли выдать местоположение этой узловой точки УСО. На самом деле Портман-сквер был лишь одним из филиалов Секции F — их существовало несколько, — призванным обмануть бдительность таксистов и немецких агентов, засланных в столицу: те считали Портман-сквер штабом какого-то подпольного французского центра с непонятными задачами. По вечерам они ужинали не дома, а ночь нередко проводили в Мейфэре, набившись к Эме, и играли в карты. Если шел сильный дождь, ходили в кино, даром что их познаний в английском обычно не хватало, чтобы понять содержание фильма. К тому же Толстяк был теперь просто одержим английским: хотел выучить язык и найти Мелинду, официантку из Рингвэя. В Блумсбери он все время сидел на кухне, погрузившись в толстый учебник грамматики, грыз крекеры и повторял уроки, а когда оставался один, тренировался говорить вслух: I am Alain, I love you. Это была его любимая фраза.

Пэл, при своем лейтенантском звании, при квартире и счете в английском банке, на который каждый месяц поступала зарплата от правительства, ощущал, что становится важным человеком. Подростком он часто думал о том, что станет делать в жизни без отца. Но и представить себе не мог то, что переживал теперь, — ни войну, ни УСО, ни все эти усадьбы, ни задания, ни квартиру в Блумсбери. Он тогда думал, что станет жить в Париже, в симпатичной трехкомнатной квартире неподалеку от улицы Бак, чтобы отцу легче было до него добираться. А отец станет радоваться независимости сына. Пэл спрашивал себя, что бы сказал отец, увидев его сейчас, — сына-француза, ставшего британским лейтенантом. Он изменился и физически, и духовно: конечно, и за месяцы, проведенные в центрах УСО, но особенно за время двух своих миссий. Уонборо, Локейлорт, Рингвэй, Бьюли в конечном счете были нужны, чтобы дать им “настояться”: агенты с агентами, военные с военными. На местности все было иначе. Его окружала оккупированная страна и бойцы Сопротивления, подготовленные, как правило, хуже, чем он, — его статус внушал уважение. Когда после Берна он остался один, его контакты в Сопротивлении смотрели на него с бесконечным почтением, и он почувствовал себя значительным, незаменимым. Как никогда. Повсюду, давая советы ответственным, присутствуя на подпольных занятиях, объясняя, как пользоваться “Стэном”, он при своем появлении слышал шепот: это английский агент. Однажды его попросили выступить перед группкой благодушных, плохо организованных бойцов, подбодрить их. Ах, какую речь он произнес! Делал вид, будто импровизирует, но перед встречей часами повторял про себя слова. И он буквально наэлектризовал бойцов — он, загадочный, непобедимый, рука Лондона, рука сумрака. Эти скромные солдаты, молодые и старые, сидели перед ним рядком и взволнованно слушали. Он дал им понять, что ходит с револьвером на поясе. Ах, как хорошо он сумел подобрать слова, внушить им мужество, словно он самый потрясающий из них всех. Позже, вернувшись в гостиничный номер, он был наказан за гордыню спазмом в животе, неодолимым страхом, что его раскроют, схватят, будут пытать; страх накатывал на него часто, но далеко не всегда с такой силой. Он чувствовал себя подлецом из подлецов, ничтожеством из ничтожеств, и его в первый раз вырвало от ужаса.