Чтение онлайн

Во Франции никто не догадывался, сколько ему лет. Ему исполнилось двадцать три, но он выглядел на пять или даже десять лет старше. У него отросли волосы, теперь он зачесывал их назад и отпустил тонкие усики — они очень ему шли. В беседах с важными лицами, вроде глав ячеек, он напускал на себя значительный вид, чтобы казаться серьезнее и опытнее; а когда надевал костюм с галстуком, к нему обращались “месье”. В Ницце он купил себе за счет УСО темный костюм, но чек не сохранил — объяснить покупку было бы трудно. Бухгалтерия требовала обосновать любой расход, и если в бюджете оказывались необъяснимые дыры, то по возвращении в Лондон, подавая отчет, лучше всего было с сокрушенным видом ссылаться на гестапо. Дабы обновить костюм, Пэл несколько раз ходил пить кофе и читать газету в “Савой”, просто так, только чтобы им восхищались.

А потом был Лион и встреча с Мари, связной его канала. Она была красивая, постарше, чем он, как раз для Кея. Но он почувствовал, что произвел на нее впечатление как мужчина. Увлекшись ролью опытного соблазнителя, он даже завел особую манеру курить, а на самом деле позаимствовал ее у Доффа — тот был парень что надо. Он курил, как Дофф, ради шутки и удовольствия, без задней мысли. И в придачу сам себе казался немного смешным. Но постепенно все это переросло в тактику: он обаял влюбленную в него Мари и самым бесстыжим образом дважды использовал ее — велел отвезти отцу открытки из Женевы, сказав, что это секретные документы. Первый раз в октябре, потом в декабре, перед самым возвращением. Находясь на юге Франции, он, чтобы вернуться в Англию, опять поехал через ту ячейку, а не испанским каналом, более прямым и простым: нарушил правила безопасности, только чтобы повидать Мари и дать ей еще одно поручение. Да, он очаровал ее и солгал ей, иначе она бы, наверно, никогда не согласилась. Да, это была лишь хитрость английского агента — единственной женщиной, о которой он думал все эти месяцы, единственной по-настоящему важной для него женщиной была Лора. Он снова встретил ее спустя два дня после возвращения в Лондон в офисе Секции F. Они уединились — какое счастье снова видеть ее, прижать ее к себе! Они долго целовались. А потом она наконец произнесла слова, которые долго звучали в его голове. Ответила на его объяснение в Бьюли: “Я люблю тебя”, — прошептала она ему на ухо.

В начале третьей недели января, глубокой ночью, Уэстленд “Лайсендер” королевских ВВС приземлился на базе 161-го эскадрона в Тангмире, под Чичестером, в Западном Сассексе. На борту самолета насвистывал Фарон: радовался, что прибыл в Англию. Он уже боялся, что за ним вообще не прилетят — вылет несколько раз откладывался из-за погодных условий. Он вылез из самолета, потянулся всем своим гигантским телом, и его внезапно охватил восторг: наконец-то бремя задания свалилось с его плеч — невыносимая тяжесть, тоска загнанного зверя.

В Лондон великан вернулся на машине. Назавтра с раннего утра представил отчет на Портман-сквер, встретил там Станисласа. Перечислил все возможные объекты диверсий, кроме “Лютеции”: она подождет, он не хотел, чтобы кто-нибудь украл у него славу. О своей конспиративной квартире тоже не упомянул, он расскажет о ней только высшим чинам, всякая мелюзга ему неинтересна. Ему подписали увольнительную и направили в транзитную квартиру в Кэмдене, где уже обитал важный агент-югослав. Станислас по дружбе отвел его туда. Фарон был все такой же противный, но старосту группы это не волновало. И он предложил ему в тот же вечер встретиться со старыми товарищами-курсантами в Мейфэре, перекинуться в карты.

За столом у Эме никто уже и не вспоминал о картах: все взоры были устремлены на жуткую прическу нового гостя.

— Ты отрастил волосы? — Лора наконец нарушила общее молчание.

— Как видишь. Пришлось, а то слишком выделяюсь из толпы. Я и так здоровенный, а когда еще и лысый, поневоле меня запомнишь… Но шевелюрой, надо сказать, доволен, да еще и потрясной французской помадой обзавелся.

Он помадил волосы! Теперь все отводили от него глаза, чтобы не расхохотаться; перед ними был новый Фарон. Они все изменились после своих заданий, но Фарон изменился к худшему.

Лора попыталась оживить увядший разговор, произнесла пару общих фраз. Фарон разглагольствовал вдохновенно, хватался за карты, но не смотрел в них; он любил голос Лоры, на него всегда действовал ее нежный, чувственный тембр. Он сразу понял, что она без ума от его нового облика. Лора нравилась ему с самого начала, еще с Уонборо, но он никогда по-настоящему не пытался ее завоевать. Теперь другое дело — ему нужна была женщина. Какого черта, чем он не угодил этой Мари? Он хотел настоящую женщину, свою собственную, чтобы щупать, когда придет охота. Не шлюху, прости господи, только не шлюху: ей всякий раз плати за капельку любви, словно нищий, изгой, полное ничтожество. Нет уж, никаких проституток, за что ему такое унижение? И великий соблазнитель закурил сигарету.

Все наблюдали за его жестами. Вот он закурил и теперь шумно, самым мерзким образом, сосал окурок. И они, не в силах больше сидеть с серьезным видом, дружно расхохотались. Первый раз в жизни Фарон понял, что над ним смеются. Сердце у него екнуло.

Шли дни. Однажды под вечер, гуляя с Кеем по Оксфорд-стрит, Пэл случайно увидел в витрине твидовый пиджак — такой, какой мечтал купить отцу. Темно-серый пиджак от костюма, великолепный, идеально приталенный. И купил. Немедленно. Он, конечно, не совсем был уверен в размере, но в крайнем случае можно чуть-чуть перешить. Дней через десять, в конце месяца, у отца день рождения, а он второй раз подряд не сможет его поздравить. В ожидании встречи с отцом он обнимал пиджак, аккуратно висящий в шкафу в Блумсбери.

В следующее воскресенье, в конце третьей недели января, Лора по инициативе Франс Дойл пригласила Пэла в Челси на обед. Парадный костюм, седло барашка и картошка с собственного огорода. Утром, перед выходом, Сын на кухне в Блумсбери молил Кея о помощи — как ему произвести хорошее впечатление?

— Подскажи, о чем с ними разговаривать, — стенал он.

Толстяк, сидевший вместе с ними за столом, кивнул, не отрываясь от своего учебника английского и бормоча под нос грамматические упражнения:

— Hello pappy, hello granny, very nice to meet you, Peter works in town as a doctor [224] .

— Говори про охоту, — не задумываясь, ответил Кей, — англичане любят охоту.

— Я в охоте полный профан.

— How can I go to the central station? — звучало на заднем плане. — Yes no maybe please goodbye welcome [225] .

— Тогда про машины. Наверняка папаша любит тачки. Заговоришь про машины, он тебе станет рассказывать про свою, а ты сиди с открытым ртом.

— My name is Peter and I am a doctor. And you, what is your name? [226]

— А если он меня спросит про какие-нибудь тормоза? Я в них не разбираюсь.

— Импровизируй. Чему тебя на занятиях учили?

— Every day I read the newspaper. Do you read the newspaper, Alan? Yes I do. And you, do you? Oh yes I do do. Do. Do. Do re mi fa sol la si do [227] .

Кей со злости пнул Толстяка под столом, чтобы тот не бубнил. Толстяк вскрикнул, Пэл засмеялся, а Кей сказал:

— Слушай, если уж ты способен проводить операции для наших спецслужб, так и с Лориными родителями как-нибудь выживешь. Скажи себе, что это эсэсовцы и ты должен выкрутиться.

Ужин прошел как по маслу. Пэл отлично поладил с Дойлами и произвел на них хорошее впечатление. Вежливый, приветливый, изо всех сил старается не запутаться в своем английском. Франс наблюдала за влюбленной парой — дочь сидела слева от Пэла. Держались скромно, но некоторые признаки выдавали их с головой. Она уже давно догадывалась. Значит, это ради него Лора каждый день старательно наводит красоту. Да, Франс подслушивала у двери ванной, как дочь прихорашивается перед уходом. Мать наконец успокоилась: в прошлом январе, когда Пэл открыл ей тайну, она так испугалась за Лору, что не спала несколько ночей кряду. За последние месяцы она виделась с Лорой только мельком: та дважды уезжала в Европу надолго, якобы со своими йоменами. Ей хотелось сказать дочери, что она в курсе, что все знает про британские спецслужбы, что волнуется, но и гордится. Но ничего не сказала — слишком трудно. Во время отлучек Лоры им с Ричардом приходили письма из армии: “Все в порядке, не волнуйтесь”. “А как не волноваться?” — думала Франс, вспоминая дочь, солгавшую ради великого дела. Но чье это великое дело, в конце-то концов? Человечества, то есть ничье. Летом Лора ненадолго вернулась — мрачная, усталая, больная, в жутком виде. Говорила: “Служба помощи, фронт, война”. Служба первой помощи. Она лгала. Однажды ночью, когда дочь крепко спала, Франс Дойл долго сидела у ее кровати, глядя на нее, спящую, разделяя с ней ужасную тайну. Ее дочь лгала. Франс почувствовала себя одинокой, напуганной. Когда Лора снова уехала, она часто пряталась в большом встроенном шкафу на третьем этаже — выплакаться. А когда слезы иссякали, еще долго стыдливо сидела в гигантском гардеробе, дожидаясь, пока глаза окончательно не высохнут: прислуга не должна была ни о чем догадаться, а Ричард тем более. Потом, месяц назад, в середине декабря, Лора вернулась. Еще одно увольнение, на сей раз подольше. Франс сочла, что выглядит она куда лучше: часто напевает, постоянно наводит красоту. Влюблена. Какое счастье видеть, как она уходит из дома в красивом платье, счастливая. Можно воевать и быть счастливым.