Чтение онлайн

И снова у него по предплечьям пробежали мурашки.

В раскаленной кухне иной причины для столь странного решения найти было невозможно, и тогда Хайнлайн, отвлекшись, огляделся в поисках иного выхода. Все, от полки с чистящими средствами до узкой щели под шкафчиком Марвина или люка грузового лифта, годилось бы в качестве тайника. Там деньги, пусть и скрытые от глаз, оставались бы всё же под рукой.

Он раскрыл конверт и вытащил несколько купюр. Эти банкноты прошли через многие руки, были замаслены, засалены и в некоторых местах даже порваны. Одним словом, грязные.

Иоганн Кеферберг был человеком безупречной репутации, честным и порядочным. То же самое до недавнего времени мог сказать о себе и Норберт Хайнлайн. Но времена изменились: теперь вряд ли можно было назвать его безупречным. А как насчет его намерений? Разве они не были всегда чисты? Да, решил он. Что бы ни случилось, он, Норберт Хайнлайн, – хороший человек. И останется им навсегда.

Он достал из стеллажа в торговом зале бутылку абсента, положил конверт в большую кастрюлю для воды и поставил все это на плиту под вытяжкой. Почему свою безмолвную молитву он вознес именно к бедному господину Пайзелю, ему так и не стало ясно; но просьба его была услышана: когда он включил вытяжку на более высокую мощность, из шахты донесся тревожный гул, но вентиляторы ускорились, и система выдержала нагрузку.

Хайнлайн вылил в кастрюлю треть бутылки абсента. «Грязные», – подумал он.

И сжег деньги.

Когда они с Марвином подняли металлические жалюзи на витринах, над безлюдной площадью уже стояла свинцовая жара. Под палящим солнцем перед закусочной расплавленные зонтики бессильно обвисли, словно в тщетной попытке прикрыться от жары, а за стеклянной перегородкой, между фритюрницами и микроволновыми печами, дремавший продавец, облокотившись на стойку, казался олицетворением ленивой дремоты полуденного часа. Даже лохматые голуби, обычно старательно выискивающие крошки между столиками, спасались в тени, как бы признавая свою немощь перед зноем.

Неудивительно, что до полудня едва ли кто-то из покупателей заглянул в магазин – если не считать несокрушимую госпожу Дальмайер, разумеется. Она, правда, появилась на четверть часа позже обычного и съела лишь половину своего паштета, хотя и уверяла, что он, как всегда, восхитителен, но в такую жару слегка тяжеловат для желудка. Хайнлайн не только завернул ей остаток, но и, в знак особого расположения, добавил от заведения еще два паштета и сам сопроводил старушку до трамвая.

Вернувшись в магазин, он почувствовал себя так, словно преодолел пустыню. Марвин тем временем снаружи, на пустыре, мыл «Рено», так что изображать перед ним бодрость не требовалось. Хайнлайн не стал утолять жажду ледниковой водой из Исландии, а пил прямо из-под крана.

У его отца выдался беспокойный день, и Хайнлайну то и дело приходилось подниматься в квартиру. Скормив старику тарелку куриного супа, он столкнулся в коридоре с госпожой Роттман, которая на этот раз не только проигнорировала его приветствие, но и обрушилась на него с потоками бранных упреков из-за все еще неисправного телефона.

– Я не стану больше слушать ваши отговорки! – взвизгнула она. – Я свои права знаю!

– Разумеется, – согласился Хайнлайн, хотя прекрасно понимал, что это неправда. – Никто и не оспаривает этого.

О том, что исправность телефонной линии отнюдь не входит в обязанности домовладельца, она, видимо, и не подозревала. Хайнлайн благоразумно воздержался от пояснений: так же, как и ее сын, госпожа Роттман была неподвластна разумным доводам.

– Я понимаю ваше недовольство, – заверил он ее. – Я уже обратился в высшую инстанцию…

Он не успел договорить, как его грубо оттолкнули. Госпожа Роттман вцепилась в перила, протиснулась мимо него и, тяжело дыша, спустилась на одну ступеньку. По влажным пятнам пота в подмышках ее телесно-розовой блузы и багровому румянцу, разлившемуся по лицу, можно было заключить, что она в пути уже изрядное время.

– Как я уже упоминал, – повторил Хайнлайн, – я выразил свое недовольство в более высокой инстанции. Повреждение будет устранено в ближайшие сроки; самое позднее к концу этой недели прибудет мастер…

– К черту мастера!

– Ваш сын наверняка без устали пытается вам дозвониться и…

– Чушь собачья! – Госпожа Роттман остановилась на очередной ступеньке и, сипло дыша, переводила дух. Звучало это так, будто дырявую волынку переехал грузовик. – Кто может позвонить, тот может и прийти!

Перед такой логикой у Хайнлайна не находилось весомых контраргументов.

– Вам совсем необязательно лично хлопотать об этом, – сказал он, спускаясь ей навстречу по лестнице. – Телефонная компания…

– Туда я и не собираюсь!

– Ах вот как… Можно тогда узнать, куда вы…

– В полицию! – Госпожа Роттман уже штурмовала следующую ступень. – С моим Никки что-то случилось.

– Но почему же вы так думаете…

– Мать такое чувствует!

На столь веский довод возразить было решительно невозможно.

– Госпожа Роттман, – серьезно произнес Хайнлайн. Теперь, когда он стоял двумя ступенями ниже нее, их лица оказались на одном уровне. – Я должен вам кое в чем признаться.

Она уставилась на него с подозрением.

– Не хотел я, госпожа Роттман, обременять вас этим, – произнес он слегка виновато. – У вас и без того достаточно забот, и мне казалось, что немного оптимизма и надежды могли бы вас ободрить. Видно, я ошибся – ведь любящее материнское сердце обмануть невозможно. Не следовало мне скрывать этого от вас, но я лишь хотел…

– О чем вы там болтаете?!

Госпожа Роттман потребовала, чтобы Хайнлайн наконец перешел к делу, и в качестве альтернативы предложила ему пинок под его надушенный зад. Учитывая ее физическую форму, это звучало скорее как пустая угроза, но некоторый риск все же оставался.

– Я разделяю ваши опасения, – начал Хайнлайн. – Должна быть какая-то причина для исчезновения вашего сына. Учитывая вашу столь тесную связь, причина, по всей видимости, весьма серьезная. И то, что исчез не только ваш сын, но и добрый Бертольд…

– Бертрам! – поспешно поправила она.

– Как уже сказал, я не хотел еще более усугублять ваши опасения; и без того ситуация для любящего материнского сердца достаточно тяжела, особенно…

Взгляд, которым она одарила Хайнлайна, заставил его не только мгновенно умолкнуть, но и в бессознательном защитном жесте прикрыть рукой собственное бедро.

– Короче говоря…

– Так-то лучше.

– …я был в полиции. – Он откашлялся. – И подал заявление о пропаже вашего сына.

– Когда?