Чтение онлайн

Снаружи с хрустальным звоном разбилась об асфальт пивная бутылка. В ночи прокатился лай собаки, но чей-то резкий окрик в одно мгновение заставил его оборваться протяжным жалобным визгом, застыв в своей нечаянной вине. Насчет этой собаки, размышлял Хайнлайн, переворачиваясь на влажной от пота простыне, едва ли стоило волноваться… как же ее звали? Да какая, в сущности, разница – та собака покоилась в холодных объятиях своего хозяина, и даже если б она, боже упаси, обрела голос – если б мертвые псы умели лаять, – здесь, наверху, этого все равно не услышали бы. Звукоизоляция глотала каждый звук без остатка, словно прожорливый вампир: даже крики его хозяина – крики… ну да ладно, имя-то здесь не имело никакого значения; эти крики тоже не прорвались бы наружу. И когда он, истекая кровью из-под ногтей, царапался в дверь в последнем порыве, никто этого не заметил. Бертрам, верно, Бертрам звали его пса, в которого он тщетно вцеплялся, ища утешения. Бертрам, такой же мертвый, как и тот, другой человек, с родинкой, с поддельными паспортами и с посиневшим, торчащим из дырявого носка пальцем. И был там еще кто-то, несчастный господин…

– Пайзель, – еле простонал Хайнлайн. – Он так легко одет, бедняга…

Его глазные яблоки вздрагивали под веками в стремительном ритме, словно подчиняясь воле другого сновидца, тогда как он в полудреме созерцал, как господин Пайзель, в рубашке с короткими рукавами и окровавленными кулаками, изо всех сил лупит по двери. Он еще был жив – живьем он был заточен Хайнлайном в этот ледяной ад, как и тот, другой, чей мертвый пес теперь хранил молчание, а сам он, сипло вскрикивая, вторил отчаянным воплям Пайзеля и наваливался изнутри на дверь, будто надеясь разбить ее в предсмертном отчаянии. На его лице цвета потускневшего воска треснула тонкая ледяная корка, прорезавшись сетью тончайших трещинок, и начала осыпаться, как пепел. Хайнлайн слышал хруст промерзшей униформы, видел, как тот, обдав воздух облачком изморози, отступил на шаг, примеряясь для последнего, решающего удара. Ржавые петли жалобно скрипнули, створка двери дрогнула, словно в предсмертной дрожи; Пайзель, сипло торжествуя, пискнул, в то время как человек в форме, размахнувшись, ринулся вперед и…

Вдруг Хайнлайн, пробудившись от кошмара, рывком выпрямился на кровати.

Послышался стук, похожий на бешеный стрекот швейной машинки на полных оборотах. Он стиснул челюсти – и звук мгновенно стих. То были его собственные зубы. Все еще мучительно дрожа, Хайнлайн обхватил себя руками за плечи, а взгляд его метался по комнате, словно ища спасения в пустоте.

Штора у окна вздувалась; снаружи висела безмолвная серебристая пелена дождя. Уже угадывалась утренняя заря; врывавшийся внутрь прохладный сквозняк высушивал маслянистый слой пота на коже Хайнлайна. Он насторожился и вытянул шею, но, кроме монотонного храпа отца, доносившегося из ванной, и собственного хриплого дыхания, не было слышно ничего…

Нет, все-таки было. Откуда-то снизу, из прихожей, донесся новый глухой стук – именно он и разбудил его. Зябко поежившись, Хайнлайн поднял голые плечи, выскользнул из комнаты, сгорбленный, открыл дверь квартиры ровно настолько, чтобы выглянуть, и, затаив дыхание, прислушался к звукам с лестничной клетки.

Шуршание одежды, звон ключей. Скрип, безошибочно направлявшийся от двери к подвалу. Без сомнения, там внизу кто-то был. Но кто это мог быть? Кто-то из жильцов? Либо госпожа… да все равно, имя сейчас было неважно, она из квартиры-то своей не выходила, даже за покупками Хайнлайн ходил вместо нее; а другой, которого Хайнлайн не видел уже несколько недель, тоже не подходил – он не носил кожаных сапог, что скрипели сейчас по старым каменным плитам внизу.

Босой Хайнлайн осторожно подкрался к перилам. Никто другой ключей от дома не имел… хотя, поправил он себя, приподнявшись на цыпочки и перегнувшись через перила, был еще один человек – тот, с родинкой; Хайнлайн ведь сам отдал ему запасные ключи, но…

Этого не могло быть.

Он прижал кулак ко рту и с такой силой прикусил его, что в последнюю секунду заглушил подступивший крик. Будто ему на голову вылили ведро ледяной воды: все имена вдруг всплыли в памяти – Адам Морлок, понял он молниеносно, это был именно он, а его подозрение, что это не госпожа Роттман и не тихий господин Умбах, оказалось совершенно верным. Мужчина, который только что вышел из подвала и теперь проходил мимо почтовых ящиков к входной двери, стоял к Хайнлайну спиной. Его лица видно не было, но в одном он был уверен: это не вор.

По мокрым отпечаткам тяжелых подошв сапог можно было безошибочно проследить путь до двери в подвал; там на каменных плитах образовалась маленькая лужица талой воды. Униформа оттаяла, и вместо слоя инея на черной ткани мерцали крошечные капли. Нет, размышлял парализованный Хайнлайн, это был определенно не взломщик, напротив…

Это был беглец.

В последний раз он натянул фуражку низко на уши, спасаясь от холода; теперь же она, как прежде, была лихо сдвинута на затылок. Спина его была чуть отклонена назад, словно он что-то нес. Он распахнул входную дверь носком сапога и остановился на пороге, расставив ноги. Когда он подтянул ремень поверх куртки, маленький серебряный предмет отскочил и покатился по плитам.

С рыночной колокольни донесся отдаленный перезвон.

Дверь снова захлопнулась.

Никлас Роттман исчез.

Задним числом Хайнлайн не смог бы указать с точностью мгновение, когда дремота его уступила место яви. В какой-то момент отец, словно призрак, появился на лестничной клетке с радионяней в руке, ворча себе под нос о неисправности этой дьявольской машинки.

Все, что происходило в следующий час, прошло для Хайнлайна словно в густом тумане: он умыл старика, вычистил ванную, сменил постельное белье, сам встал под душ и вновь уложил отца в постель, так и не осознав, что все это происходило наяву. Когда он спустился через лестницу в подъезд, на улице уже светало. Следы на полу успели высохнуть. Этот знак Хайнлайн отметил с большим облегчением, ибо тот свидетельствовал, что его кошмар длился куда дольше, чем он думал, и закончился только с появлением отца. Открывая дверь в подвал, он подумал, что якобы может отчетливо различить остатки лужицы на пороге, но они могли быть откуда угодно – как и мокрые отпечатки на потертых деревянных ступенях лестницы, что вели вниз, следы, которые едва угадывались.

Все словно напрашивалось само собой: спуститься – и проверить. Но что бы узрел Хайнлайн, кабы эти едва различимые следы и впрямь увели его вниз? Прервалась бы их нить у холодильной камеры? А двери? Торчала бы одна из этих массивных створок, вывихнутая, как в его сновидении, на исковерканных петлях? И что открылось бы за нею? Было бы там уже не три, а только два трупа – не забывая, разумеется, и о псе? И как быть с бедным господином Пайзелем? Не до крови ли он содрал себе ногти в отчаянной попытке…

Нет, это просто смешно.

Хайнлайн наклонил голову, прислушиваясь. В глубине гудел агрегат, все было в порядке. Он дважды запер дверь в подвал. Не от страха перед призраками – это было бы не только смешно, но и нелепо, – а всего лишь перестраховываясь, так, на всякий случай. От воров, разумеется.

То был всего лишь кошмар, хоть и до ужаса осязаемый, но, в сущности, ненастоящий. Всего лишь наваждение, что сыграло с ним злую шутку, оставив после себя ничто – разве только синеватые пятна на тыльной стороне руки Хайнлайна. Его зубы впились в собственную кожу, но раны уж заживали, и эти метки в свою очередь исчезнут – и тогда…

Хайнлайн посмотрел в сторону входной двери. Там, возле почтовых ящиков, призрак…

Роттман, это был Роттман!

Он стоял, широко расставив ноги, как при жизни; перед самым выходом из дома он натянул фуражку на лоб, а ремень подтянул повыше. При этом что-то оторвалось от куртки его мундира. Что-то маленькое, круглое – Хайнлайн видел, как оно упало. Он слышал, как оно застучало по каменным плитам.

«Пожалуйста, – взмолился он про себя, опускаясь на корточки, – пусть это будет монета!»

Но это была не монета.

Это была пуговица от мундира.

Впрочем, одной малой радости Хайнлайн все же был удостоен: когда он утром проверил почту в ящике, там оказался конверт от его подопечной из Сомали.

Как всегда, мать Лупиты на ломаном английском благодарила за ежемесячную поддержку и сообщала, что сбор средств на новую крышу для школы вызвал большой отклик в социальных сетях и уже скоро можно будет приступить к ремонту. На фотографии сияющая девочка позировала со своим новым розовым велосипедом, а на обороте маленькая Лупита нарисовала корявое сердечко для своего «любимого папы Норберта».