Чтение онлайн

Разумеется, он, как когда-то Иоганн Кеферберг, ценил антикварные лавки; разумеется, копировальный центр едва ли можно было сравнить с магазином деликатесов, но, в конце концов, госпожа Лакберг тоже поддерживала собственную торговлю. Была и вторая объединяющая их нить: ее клиентура тоже была не слишком многочисленна и, судя по всему, состояла главным образом из студентов, сдававших свои магистерские работы на печать и переплет. По предположениям Хайнлайна, дела у нее шли вяло (что тоже было общим), но эта нежная хрупкая женщина казалась ему удивительно стойкой. Она содержала магазин в одиночку, открывалась на час раньше, чем Хайнлайн, и часто оставалась до позднего вечера; порой свет в ее лавке горел еще долго после закрытия. И наконец, она тоже изводила себя ради своей клиентуры, что было их четвертой связью.

– Мне пора обратно, – наконец вздохнула госпожа Лакберг, смахнув тыльной стороной ладони пот со лба. – Спасибо еще раз, господин сосед.

Она оказалась не только стойкой, отметил Хайнлайн, но и обладала чувством юмора – что, конечно, не входило в их общие черты.

– Всегда рад помочь, госпожа Лакберг.

– Бритта, пожалуйста.

– Всегда рад помочь, Бритта, – повторил за ней Хайнлайн.

Молодая женщина вопросительно посмотрела на него. Его улыбка становилась все более смущенной, и лишь через целую вечность он понял, что нужно представиться.

– Норберт, – сказал он. – Я Норберт.

Она кивнула ему и, упершись узким плечом в тяжелую входную дверь, толкнула ее; та со скрипом распахнулась.

– Госпожа Лак… то есть Бритта?

– Да?

– Вы… то есть… ты уже ужинала?

– Нет, я…

– Сейчас вернусь.

Хайнлайн вприпрыжку бросился в свой магазин и вскоре появился снова, неся фарфоровую тарелку и половину паштетного батона. Бритта Лакберг не успела даже поблагодарить его, как он, что-то вдруг вспомнив, резко развернулся и через несколько секунд вновь вернулся. К хорошей трапезе, объяснил Хайнлайн изумленной молодой женщине, непременно полагается и хороший напиток – и вручил ей бутылку исландской ледниковой воды.

Он застал своего отца храпящим в ванне, измазанной калом. Забравшись туда, старик, по-видимому, напрочь забыл, что хотел вымыться, и вместо этого заснул.

Хайнлайн подложил ему под голову полотенце и приоткрыл крошечное окошко над унитазом, до которого отец почти не дотягивался, как о том свидетельствовали оставленные там следы его пальцев. Их Хайнлайн отчистит позже, чтобы не будить старика. Это не требовало спешки – он был рад передышке, к тому же давно привык к этому звериному смраду; редкий случай, когда его проклятие оборачивалось благом. Почему бы не воспользоваться подобной минутой?

Так как воспользоваться душем было невозможно, он вытерся на кухне тряпкой. Холодная вода принесла лишь краткое облегчение; уже на пути через коридор в свою комнату он почувствовал, как пот струится у него под мышками, а когда распахнул дверь, из комнаты его обдало жаром, как из печи.

Хайнлайн открыл окно. Снаружи воздух стоял колом; вместо долгожданного ветерка влетали голоса из закусочной и глухой ритм какой-то блютуз-колонки.

Он растянулся на кровати, оставаясь лишь в нижнем белье; сцепил руки на затылке, закрыл глаза. Он и не думал засыпать – но, когда вновь раскрыл веки, в комнату уже струился бледный, почти фантомный свет полной луны, просачиваясь сквозь оконное стекло, и казалось, что даже сама ночь затаила дыхание…

Фосфоресцирующие стрелки будильника на ночном столике упорно показывали два часа ночи: Хайнлайн спал не менее шести часов. И все же отдохнувшим он себя не чувствовал; напротив, ощущение было таким, словно его вырвали из обморока, а не из сна. Сновидений он не запомнил, хотя они, несомненно, его посещали: простыня под спиной была влажна от пота, и этот почти библейский знак беспокойства сливался с другим, куда более ощутимым фактом – Хайнлайн с изумлением обнаружил у себя эрекцию, словно некий непрошеный аргумент в его утренней апологии. Это, конечно, не могло иметь ни малейшего отношения к госпоже Лакберг (к Бритте, поправился он в уме). Это было исключено. Разумеется, его соседка была вполне недурна собой, но он воспринимал их отношения исключительно как коллегиальные, и ни одна непристойная мысль – а уж тем более плотское намерение – не имела шансов проникнуть в его сознание по отношению к женщине, которая, по самым скромным подсчетам, была вдвое моложе его. Те времена давно миновали. Конечно, и у Норберта Хайнлайна имелся некоторый опыт – хотя это слишком громко сказано, ибо он сводился, по сути, лишь к одной-единственной короткой интрижке, в которую Норберт был втянут наивным семнадцатилетним юнцом служанкой его отца.

Госпожа Брадке, помогавшая за прилавком колбасных изделий, уже давно миновала порог сорока: дородная матрона с любовью к непотребным выражениям, которая в коротких встречах в нише за стеллажом с дезинфицирующими средствами с завидной охотой позволяла своему маленькому Парсифалю с большой пикой величать ее «похотливой Герлиндой». Вскоре после этого в магазине обнаружились финансовые несоответствия, и хотя Герлинда Брадке со слезами и причитаниями уверяла, что ни единого пфеннига из кассы не вынула, отец Хайнлайна уволил ее незамедлительно и без излишних сантиментов.

Для Хайнлайна-младшего это оказалось странным облегчением. Вероятно, он еще долго терпел бы эти неловкие, словно затянувшиеся ненароком сцены, если б не решение, принятое за него, которое избавило его от томительной обязанности продолжать их. Все последующие связи можно было пересчитать по пальцам одной руки, и каждая из них сводилась к вялым, почти механическим попыткам сближения, обрывавшимся прежде, чем они успевали перерасти в нечто существенное. Для человека, который добровольно обрек себя на труд – эту тяжеловесную и все же в чем-то спасительную добродетель, – все это не стало трагедией. И Норберт, кажется, об этом ничуть не жалел. В юности, быть может, он иной раз тосковал по человеческому теплу, по случайному прикосновению живой руки, но такие минуты с годами редели, будто отцветавшие кусты сирени, и теперь остались вдалеке, в каком-то позабытом старом саду его памяти, напоенном вечерними тенями и неизбывной тоской.

Снаружи взвизгнул клаксон мотороллера; у закусочной двое пьяных спорили из-за сигареты. Глухой бит сменился старым шлягером Роланда Кайзера [280] . Хайнлайн подумал, не заглянуть ли в ванную к отцу, но из-за двери не было слышно ни звука. Его тело налилось тяжестью, словно из свинца. Жара не спадала, воздух казался густым, как если б Хайнлайн дышал через старый мешок от пылесоса.

Непривычная эрекция сошла на нет, исчезнув столь же внезапно, сколь и возникла. Нет, Хайнлайн никогда не стремился к интимной близости и не ощущал себя одиноким; он всегда находился среди людей и порой даже испытывал удовольствие, когда удавалось быть галантным и учтивым с дамами, посещавшими его лавку. Там, где ситуация того требовала, он с легкостью допускал и безобидный флирт – да-да, и в этом отношении Норберту Хайнлайну нельзя было отказать в своеобразной одаренности: девичий румянец, разлившийся по щекам фрау Дальмайер, оттененный легким хихиканьем, был тому более чем очевидным подтверждением.

Веки его снова отяжелели. Быть может, размышлял он, все дело в равновесии и Господь – если он, разумеется, существовал – не только неравномерно распределил дары между сынами и дочерями человеческими, но и уравновесил их, возмещая избыток одного лишением другого. Моцарт расплатился за свое гениальное дарование пристрастием к вину и ранним концом в безвестной могиле, Ван Гог – депрессиями, сомнениями и отрезанным ухом. Может статься, Хайнлайну за его чрезмерно развитые вкусовые сенсоры и связанные с ними таланты пришлось платить утратой полового влечения?

Вполне достойная плата, подумал Хайнлайн, погружаясь в забытье. Плата, которую он с радостью отдал бы, – ведь на первый взгляд сделка казалась справедливой, а на второй оборачивалась банальным мошенничеством, ибо в конечном счете Господь – если он, конечно, существует – отнял у него и одно, и другое. Выходит, это самое что ни на есть гнусное надувательство – занятие, для порядочного коммерсанта совершенно недостойное, – и неудивительно, что храмы с каждым днем пустели, как бы отрекаясь от столь постыдной сделки. С такой несправедливой бухгалтерией Богу, пожалуй, и не стоило бы пенять на недостаток прихожан, ибо…