Чтение онлайн

Человек внизу поежился в своем пальто. Он подул в сложенные чашечкой ладони. Словно игрок, дующий на кости.

Он повернул направо.

В то же мгновение винтовка дернулась. Должно быть, я держал её крепко, потому что он не исчез из поля зрения. Я видел, как он напрягся, словно вдруг понял, что что-то забыл. Из-под длинного пальто что-то капнуло на тротуар. Первая ассоциация, которая пришла мне в голову: мы с Моникой стоим в ванной, у неё отходят воды, плещут на плитку, и мы оба почти падаем в обморок — испуганные и счастливые, испуганные и счастливые.

Это была кровь. Данте упал. Навзничь, прямо на дверь. Она распахнулась внутрь. Он лежал в темноте коридора, а ноги торчали наружу, на дневной свет. Снизу не донеслось ни криков, ни воплей, ни топота бегущих ног, ни хлопанья дверей. Только ровный, непрерывный гул утреннего часа пик с шоссе неподалеку. А потом, внезапно, заиграл хип-хоп. Кто-то, еще валявшийся в постели, встал и открыл окно, чтобы посмотреть, что происходит.

Я почувствовал, как меня начинает трясти, подступила тошнота; я заставил себя думать о Монике и детях. Думать о них изо всех сил, пока загонял в патронник следующий патрон. Прицелился. Глаз к оптике. Увидел, как он лежит там, неподвижный, и подумал, какими дорогими выглядят его туфли. Что полиция не скоро заявится сюда, в Джордан, и за это время кто-нибудь может стянуть эти туфли. Мне что-то попало в глаз, пришлось моргнуть. Когда я снова посмотрел вниз, туфли двигались. Кто-то в темном коридоре затаскивал его внутрь, в безопасное место. Я уже собирался нажать на спуск снова, но мысль о том, чтобы застрелить соседа, который лишь делает то, что должен делать любой порядочный человек, заставила меня на мгновение замереть. А к тому времени, как я решил стрелять в любом случае, потому что никто — абсолютно никто — не является полностью невинным, дверь захлопнулась.

Я встал, опираясь о кухонную стойку, потому что нога затекла. Завернул винтовку в пузырчатую пленку. Протер стойку, подлокотник дивана, спинку стула. Затем пошел в ванную и надел свое снаряжение. Выдернул непослушный волосок из брови, зажал его между двумя пальцами, положил на язык и проглотил. Он застрял в горле, словно не хотел идти вниз. Я надел темные очки и застегнул толстовку. Накинул рюкзак со всем барахлом, схватил горшок с юккой, бросил последний взгляд на квартиру и вышел.

Я поднялся на два этажа выше, к миссис Уайт. Постучал. Услышал шарканье тапочек за дверью. Шарканье стихло, всё замерло. Догадался, что она рассматривает меня в глазок. Затем дверь открылась. Я, конечно, никогда не спрашивал, но миссис Уайт было, должно быть, не меньше восьмидесяти. Милая, седая старая негритянка, пахнущая чем-то, что не было ни абрикосовым джемом, ни медом, а чем-то средним.

— Томас, — сказала она. — Ну надо же, давненько я тебя не видела. Ты тоже слышал этот грохот?

Без лишних слов я протянул ей юкку.

— Это мне? — Она улыбнулась с легким удивлением.

Я кивнул.

Она склонила голову набок.

— Что-то стряслось, Томас? Ты выглядишь таким... мертвым. Это из-за кота? Скучаешь по нему, да? Он не сказал, когда закончит? Знаешь, нужно быть терпеливым.

Я снова кивнул. Затем повернулся и пошел прочь. Слышал, что она не закрыла дверь, а стояла и смотрела мне вслед. О чем-то размышляла. Может, думала, а может, чувствовала нутром, что видит меня в последний раз.

Лифт вез меня вниз, вниз, вниз.

Снаружи воздух был чистым, утренняя дымка рассеивалась. Солнце сегодня собиралось победить. Я шел ровным шагом, направляясь в центр города.

Это заняло у меня сорок минут.

Центр Миннеаполиса всегда напоминал мне автомобили Детройта восьмидесятых, застрявшие в лимбе между прошлым и будущим. Всё чистое и аккуратное, консервативное и унылое, практичное и скучное. Здесь были небоскребы и мосты, но никаких Эмпайр-стейт-билдинг или Золотых ворот, и если спросить кого-нибудь из Лондона, Парижа или Нью-Йорка, что приходит им на ум при слове Миннеаполис, они, вероятно, назвали бы озера и леса. Ладно, если бы они знали чуть больше, то, возможно, вспомнили бы, что в городе самая большая в США сеть надземных переходов. По пути к перекрестку Николлет-Молл и 9-й улицы я прошел под одним из них — мостом из стекла и металла, соединяющим торговые центры и офисные комплексы; местом, где люди укрывались, когда зимой температура падала ниже нуля, а летом поднималась за тридцать.

Я зашел в маленький зоомагазин. Там обслуживали клиента. Кажется, он хотел клетку побольше для своего кролика. Иногда всё еще можно подслушать что-то, что возвращает веру в человеческую природу. Я встал перед одним из аквариумов, и когда продавец подошел ко мне, указал на одну из маленьких рыбок, плавающих внутри, и сказал: «Вот эта мне нужна».

— Карликовый иглобрюх, — сказал он, вылавливая зеленую рыбку маленьким сачком. — Хорошая аквариумная рыбка, но не для новичков. Качество воды должно быть всегда на высоте.

— Я знаю, — ответил я.

Он опустил её в пластиковый пакет с водой и завязал его.

— Смотрите, чтобы ваш кот её не съел. И сами не ешьте. Она в сто раз ядовитее, чем...

— Я знаю. Наличные берете?

И вот я снова на улице.

Черно-белая машина медленно плыла в мою сторону. На двери эмблема полиции Миннеаполиса и девиз: «Защищать с отвагой, служить с состраданием». Возможно, у полицейских за этими затемненными стеклами и возникло какое-то чувство насчет меня. Но они меня не остановят. После всей критики в СМИ по поводу необоснованных и этнически предвзятых случаев задержания и обыска, полицейское начальство объявило о смене политики, и отныне «чуйка» больше не была веской причиной останавливать такого человека, как я.

Машина проехала мимо, но я знал, что они меня видели. Точно так же, как я знал, что попал в объективы всех камер наблюдения вдоль Николлет-Молл и 9-й улицы — здесь их больше, чем где-либо еще в городе.

И еще одно я знал наверняка. Я знал, что я мертвец.

Я снова открываю глаза. Я снова в такси, снова заперт в собственной голове. Разумеется, теперь я не могу знать наверняка, смог ли я по-настоящему погрузиться в его разум, ощутить ход его мыслей в тот момент, когда он совершал свое преступление пробираясь по Николет-молл шесть лет назад. Думал ли он — о том, что скоро умрет. Но что я знаю точно, так это то, что он был на Николет-молл именно в тот момент времени; это черно-белый факт, зафиксированный камерой наблюдения и посредством двоичного кода переведенный в цифровую запись, не оставляющую места сомнениям.

Я говорю водителю везти меня в Динкитаун.

Солнце встает, пока мы пересекаем реку и вплываем в кварталы малоэтажной застройки. Это совсем другой мир, не чета Джордану. Динкитаун — это место, где живут студенты. Люди с будущим. Те, кто займет сверкающие здания банков, гранитные кабинеты мэрии, учительские в школах и кресла за 350 долларов на стадионе «Ю-Эс Бэнк». Когда мы с кузеном достаточно повзрослели, мы часто приезжали сюда пить пиво в местных забегаловках. Для меня в Динкитауне было что-то богемное и волнующее. Запах марихуаны и тестостерона, звуки молодости, хорошей музыки и вечного сюжета «парень встречает девушку», ощущение опасности — но не чрезмерной. Место, где можно было проскочить по той короткой дуге свободы, что пролегает между юностью и взрослой жизнью, и не слишком одичать, чтобы помешать нам, «добропорядочным», твердо приземлиться на ноги, как это в итоге сделал я. Однажды девушка моего кузена привела с собой подругу, и мы с ней ускользнули из бара и раскурили косяк в одной из подворотен, прежде чем заняться сексом — вероятно, довольно посредственным, но который я все равно помню именно из-за этой — по крайней мере для меня — экзотической обстановки.

Теперь я с трудом узнаю это место. Оно выглядит как страница в школьной тетради, где строгий учитель исправил все грамматические ошибки и вымарал все непристойности. Мы проезжаем место, где когда-то была кофейня, владелец которой божился, что Боб Дилан впервые выступил именно там, когда приехал учиться из Хиббинга. Теперь там растет какое-то огромное здание. Я спрашиваю таксиста, не является ли фиолетовый фасад данью уважения другому великому музыкальному сыну города, Принсу. Водитель лишь усмехается и качает головой.

— Зато «У Эла» все еще здесь, — говорю я и указываю на дверь этой крошечной норы, где — если свободный стул оказывался в дальнем конце — приходилось протискиваться между посетителями, толпящимися у стойки, и потной стеной.

— В тот день, когда они попытаются закрыть «Эла», здесь начнутся бунты, — говорит водитель и разражается хохотом.

Я прошу его притормозить у моста над железной дорогой. Выхожу из машины и смотрю вниз на пути. Раньше по этой ветке ходили редкие товарняки, и, судя по сорнякам, пробивающимся между ржавыми рельсами, движение с тех пор не особо усилилось. Я перехожу дорогу и направляюсь к углу, где на стене все еще написано «Бар Берни», дергаю ручку запертой двери, прикладываю ладони к стеклу рядом с плакатом «Сдается в аренду» и вглядываюсь внутрь. Барная стойка все еще там, но, кроме нее, внутри не осталось ни щепки от мебели.