Чтение онлайн

– Простите, простите…

Достаю телефон. Это мой агент. Отклоняю звонок и перевожу телефон в беззвучный режим.

Спустя несколько секунд на экране появляется сообщение:

Беккет, ты должна что-нибудь для меня написать. Не забыла еще, как это делается? У тебя чертовски хорошо получается. Никакого давления. Говард. х. P. S. Немного давления.

Через несколько рядов впереди меня встает мужчина и, чтобы привлечь внимание, поднимает руки с открытыми ладонями:

– Простите, но я просто не готов это дальше терпеть.

– Вообще-то, Джозеф, я пока еще не давала слово желающим выступить, – говорит баронесса.

– Знаю и прошу прощения за несдержанность, но хотелось бы кое-что сказать, прежде чем мы продолжим. – Джозеф поворачивается и смотрит прямо на меня. – Я считаю, что хватит нам уже притворяться, будто ее тут нет.

Жители Хэвипорта следят за его взглядом, и вскоре я оказываюсь в центре их внимания. Все лица собравшихся в ратуше обращены ко мне.

– Джозеф… – Баронесса отходит от трибуны. – Я не думаю, что сейчас время и место…

– Если кто меня не знает, я – Джозеф Арнольд, мы с женой держим кофейню «На берегу». А еще я пишу для местной газеты, и у многих из вас будет возможность прочитать мою статью, то есть колонку за этот месяц. – В зале раздаются одобрительные возгласы, кто-то даже хлопает в ладоши, а Джозеф снова смотрит на меня. – Мисс Райан, вам это может показаться странным, но смерть ваших родителей отразилась на всех и каждом в этом зале. Мы все скорбим. Я не хочу, чтобы меня сочли мстительным и потому намерен прямо здесь и сейчас поставить вас в известность… – Он затыкает большие пальцы за ремень и продолжает: – Вам следует знать, что мы считаем вас, пусть не на сто процентов, но виновной в их смерти.

Зал согласно гудит. Я бросаю взгляд на баронессу, но она отходит еще дальше от трибуны и прикрывает рот ладонью. Помощи ждать не приходится, и я просто стараюсь дышать ровно и глубоко.

– Деменция пожирала вашего отца… Сколько? Четыре года? Да, это длилось четыре года. – Зал гудит, люди явно недовольны. – И насколько я могу судить, вы за это время ни разу его не навестили. – Гул усиливается, люди начинают выкрикивать в мой адрес едкие, оскорбительные словечки. – Хуже того, даже когда Гарольд умер и ваша мать осталась наедине со своим горем, вы не соизволили явиться, а явились с опозданием на неделю, когда потеря супруга довела ее до самоубийства. Ваши родители всей душой болели за наш город, и вы должны были о них позаботиться, но, как нам всем здесь известно, даже шага в этом направлении не предприняли. Да, вы изволили выкроить время из своего, без сомнения, плотного графика известной писательницы и явились на похороны родителей, но при этом не нашли времени, чтобы поприсутствовать на их поминках. – Тут Джозеф рубит воздух ладонью и обращается ко всем собравшимся в ратуше: – Если хотите знать мое мнение, она вернулась по одной-единственной причине – чтобы заработать на продаже родительского дома.

Это последнее утверждение порождает какофонию голосов; они отражаются от высокого потолка и движутся на меня, словно пчелиный улей, угрожая лишить минимального личного пространства.

Я встаю, мне надо им как-то все объяснить.

– Послушайте, я понимаю, вы сейчас злитесь на меня, и понимаю, что мой отец много для вас значил, но…

– Ты явилась сюда и думаешь, что слишком хороша для нас, но ты ничего не знаешь о нашем городе.

Это уже не Джозеф, а кто-то другой, можно не гадать, кто именно, такое мог сказать любой на этом собрании.

Я в кольце недоброжелателей.

– Может, если б ты меньше болталась по этим модным медиавечеринкам, а больше времени проводила со своими родителями, то они и сейчас были бы живы…

– И вообще, почему бы тебе не вернуться в свой Лондон?

Я пытаюсь что-то ответить, подобрать слова, но ничего не получается, даже челюсти разомкнуть не могу. Возможно, потому, что эти люди правы. В свидетельстве о смерти отца может быть указан инсульт, матери – самоубийство, но это только половина истории. В последний раз я наведывалась в родительский дом больше десяти лет назад.

А одиночество убивает.

– Что? Нечего сказать?

– Они умерли из-за тебя…

И после этого оскорбительные заявления обрушиваются на меня сплошным потоком. Люди вскакивают с мест, что-то выкрикивают, а я сжимаю пальцами виски и чувствую, как в голове усиливается давление. Перед глазами, словно обрывки какой-то старой кинопленки, мелькают картинки: якорь Хэвипорта, мокрый и зеленый; лужица скисшего молока; темные силуэты родителей корчатся и толкаются на кровати в их спальне.

Два горящих гроба, приглушенные голоса за языками пламени.

Вот чего ты заслуживаешь, мелкая паршивка.

И тут через весь этот гвалт прорывается громкий, едва ли не срывающийся на визг женский крик:

– Заткнитесь! Умолкните! Заткнитесь вы все!

Я, совершенно сбитая с толку, смотрю на сцену.

Это ведь не может кричать баронесса?

А потом снова этот голос на грани истерики:

– Заткнитесь все!

Рядом со мной стоит на стуле Линн.

Она судорожно сжимает кулаки. Ей удалось заставить замолчать весь зал.

– Вы, вы все… – Линн тяжело дышит, лицо у нее покрылось красными пятнами. – Это нечестно. Это несправедливо.

У Линн от напряжения трясутся кулаки. В зале – тишина, только кто-то кашлянул в задних рядах.

– Вы, вы ничего о Беккет не знаете, – запинаясь, продолжает Линн, она кажется такой маленькой на своем возвышении. – И вы не имеете права судить ее. Так что просто… просто оставьте ее в покое. Да, просто оставьте ее в покое.

В зале становится как-то неестественно тихо. Линн, сжимая кулаки, не мигая, смотрит вниз со своего стула, и в эту секунду я представляю наблюдающую за разрушением величественного старинного дома гаргулью.

– А теперь не могли бы мы продолжить? – предлагает вернувшаяся к своей трибуне баронесса. – Это городское собрание, а не турнир по взаимным оскорблениям.

Ее последняя фраза обращена к Джозефу, который теперь сидит, словно кол проглотил, и смотрит прямо перед собой.

– Как я уже говорила…

Линн слезает со стула, садится, а я кладу ладонь ей на колено и тихо, подрагивающим голосом говорю:

– Спасибо.

А она смотрит на мою руку так, будто ей на колено села какая-то волшебная птица.

– Сказанное подводит нас к важной для города теме, – продолжает баронесса. – Джозеф упомянул о возможной продаже Чарнел-хауса, дома Гарольда и Дианы, и это то, что я хотела сегодня вечером со всеми вами обсудить.

Зал ратуши накрывает тишина, я пытаюсь выровнять дыхание. Все успокаиваются, на меня больше никто не смотрит, но я еще слышу шипение недобрых голосов.