Чтение онлайн

Направляю фонарик на баннер – рукотворное воплощение ненависти.

Размер рассчитан так, чтобы полотно не порвалось при открывании и закрывании ворот. Винил, а не бумага, чтобы надпись не размазалась от дождя. Красная, белая и синяя клейкая лента – в духе правоверных американцев.

Ветер продолжает напирать. Почему я не ненавижу Расти? Не заявляю о домогательствах из-за его поведения и подарочков на стуле? Это продолжается уже пять лет, почему я не прошу дать мне другого напарника?

Наоборот, я хочу, чтобы меня прикрывал он, щурящийся от света, полуслепой, регулярно говорящий обидные вещи, думающий, что я вру ему, и знающий, что сам врет мне.

Вытаскиваю нож из-за голенища.

На плечо ложится чья-то рука. Резко оборачиваюсь.

– У нас тут пальнешь, а отдастся где-нибудь, где не надо, – протяжно произносит Расти.

– В смысле?

Он делает еще одну глубокую затяжку и затаптывает окурок.

– В смысле, жизнь длинна и несправедлива. Давай пока не будем трогать надпись. Сперва поднимемся в дом. Убедимся, что приехали не слишком поздно. И что наши рукоделы ограничились плакатом.

Земля напирает со всех сторон жадной черной волной, готовой нас поглотить.

В безмолвную ночь кукуруза издает особый, таинственный шелест. Он слышится очень отчетливо, хотя я прекрасно знаю, что позади пустота – Уайатт скашивает поле подчистую уже десять лет.

Расти задевает головой старую подвеску с вилками и ложками вместо колокольчиков, которая висит на крыльце Уайатта, сколько я себя помню, и та издает нестройный напев, как оброненная кем-то флейта.

Мне кажется, будто в моей груди колотится сердце отца – так же, как тогда, когда он стоял на этом самом крыльце, ужасно боясь, что алый отпечаток небольшой ладони на косяке двери – мой. На самом же деле в ту минуту я прощалась с ногой за милю отсюда, а моя кровь рисовала на траве хаотичный узор в духе Джексона Поллока [125] , будто меня обстреляли из проезжавшей мимо машины.

– Главное, ты жива, – прошептал папа, склонившись тогда над моей больничной койкой.

Каждый раз, когда я вижу где-нибудь на холодильнике детсадовский рисунок ко Дню благодарения – индейку из обведенной детской ладошки, я невольно представляю Труманелл, схватившуюся за дверь в панике и с трепыхающимся, как у птички, сердцем.

«Сердце колибри совершает тысячу ударов в минуту, – сказал Уайатт, прижавшись ухом к моей груди, после того как мы впервые занимались любовью. – А у кита – всего восемь».

– Полиция! Откройте! – Расти барабанит кулаком в дверь в том самом месте, где под слоями белой краски навсегда отпечаталась ладонь Труманелл.

В первый раз я увидела фотографию отпечатка в кабинете отца, среди бумаг, беспорядочно разбросанных на письменном столе. Счет за электричество, старая рождественская открытка с церковью в белых блестках, кровавый отпечаток ладони Труманелл на двери ее дома.

Расти поворачивает ручку и приоткрывает дверь.

– Не заперта, – констатирует он. – Странно?

Мотаю головой. Да он и так знает. В этих краях до сих пор не запирают двери, что бы там ни полыхнуло в остальной Америке. А оружие прячут в коробках из-под тампонов и хлопьев с отрубями, куда не полезут дети: к тому времени, как те до этого додумаются, уже сами будут уметь обращаться с оружием. Если в их жизни и есть ужас, он либо спит с ними в одной постели, либо записан в генах. Скорее всего, они будут хранить его в тайне, пока он не состарится и не умрет. И уж тогда похоронят его, сопроводив елейными речами.

Расти открывает дверь пошире:

– Уайатт Брэнсон! Полиция! Со мной Одетта. Мы просто проверить. Убедиться, что ты в порядке. Не с целью разборки.

Расти с пистолетом в руке обычно не бывает так многословен.

Никакого ответа. Вилки и ложки теперь издают не мелодичный звон, а скрежет, будто по стеклу водят ржавыми железными когтями.

– Какой план, Одетта?

Прерывистый луч фонарика выхватывает из темноты огненно-красный капот грузовика, припаркованного сзади.

– Тягач здесь, пикап еще на штрафстоянке. Значит, он должен быть дома. – Проталкиваюсь мимо Расти в гостиную.

– Уайатт, это Одетта!

Воздух густой и затхлый. Кондиционер не работает. Из вазы, переполненной цветами, тянет гнилью. Распахиваю окно и судорожно вдыхаю свежий воздух.

Если Уайатт не знал, что мы здесь, теперь точно знает.

– Ты как? – спрашивает Расти. – Можем вызвать подмогу.

– Не надо. Все нормально.

Нащупываю настольную лампу рядом. Не работает. Выключатель на стене. То же самое.

Расти водит фонариком по гостиной, дивану, на котором недавно лежала Энджел. Луч замирает на стене с цитатами.

– Это еще что за хрень? – Расти перешагивает через пуфик и подходит ближе. – Будто пакет дурацкого печенья с предсказаниями взорвался. Ты видела?

Билли Грэм, Эмили Дикинсон, Будда, Гарри Поттер, Джон Ирвинг, Дейл Карнеги, Платон, Иисус Христос, Игнатиус Дж. Рейли, Снупи, мистер Роджерс [126] , Александр Солженицын, Шекспир. И сама Труманелл.

Я читала их все.

– Чертова стена в доме серийного убийцы прямиком из сериала про чертовых серийных убийц, – бормочет Расти. – Скажешь что-нибудь, Одетта? Что это за цитаты?

– Советы по выживанию, – отвечаю я.

Расти срывает одну из полосок. Вздрагиваю, будто она была приклеена к моей коже.

– «Минута ярости сулит годам любви забвенье» [127] . Жаль, не знал, когда первый раз женился. – Клочок бумаги выскальзывает из пальцев Расти.

Он берется за следующий.

Это все равно что отрывать крылья мотыльку. Не представляю, что чувствует Уайатт. Молюсь только, чтобы он не смотрел, не клюнул на приманку.

– «Насилию нечем прикрыться, кроме лжи, а ложь может держаться только насилием» [128] , – читает Расти. – По мне, так готовое признание.

– Хватит, – шиплю я. – Оставь стену в покое. Коридор – твой.

Луч моего фонарика уже блуждает по углам столовой. В одном из них стоят напольные часы, на которых всегда три часа сорок одна минута.

Труманелл показывала маленькому Уайатту на пальцах «три-четыре-один» с другого конца комнаты, под столом, в окно. Условный знак означал: Уходи. Беги. Прячься.

В навозном хлеву, в опрятной кладовке, где, как на выставке, выстроились баночки с вареньем бабули Пэт, или в этих самых часах.