Чтение онлайн

На четвертой и пятой ступеньках задаюсь вопросом, пристрелил бы он меня или нет. На шестой ступеньке решаю, что нет. На седьмой – что да. На восьмой ступеньке мне кажется, что он, конечно, наблюдает за нами, но через телефон – из сарая, одного из своих земляных укрытий или с кровати в мотеле за сотню миль отсюда.

На девятой, десятой и одиннадцатой ступенях возникает ощущение, что голова вот-вот лопнет от этой тишины.

Лучи фонариков разбегаются по второму этажу, как мыши. Двери заперты, все четыре.

Уайатт начал рисовать карты дома и участка еще в детстве. Со временем он спрятал их в надрезе обивки в своем пикапе. Листки сминались и шуршали, когда мы елозили по кожаному сиденью.

На картах были отмечены все детские укрытия Уайатта: доски, прибитые к деревьям, ямы, выкопанные в поле. Он рассчитывал точное расстояние и время, за которое можно добраться из дома до поля, из сарая до дерева, а для маскировки носил разные рубашки: коричневые, как вспаханная земля, зеленые, как листва, желтые цвета жухлой зимней травы и черные как ночь.

Труманелл же была ярко-красной, розовой или оранжевой точкой, движущейся мишенью, которая сознательно отвлекала внимание на себя.

Однажды вечером Фрэнк Брэнсон демонстративно насыпал из кулака земли в картофельное пюре Уайатта и спросил, кому тот копает могилу в поле: себе или Труманелл. А потом сжег две карты в чугунной сковородке во дворе.

Я рассказала папе про этот страшный случай слишком поздно – спустя шесть месяцев после того, как исчезла Труманелл, а я осталась без ноги. Я умоляла его простить меня. Это я виновата. Во всем. Я молчала, потому что боялась, что ты запретишь мне видеться с Уайаттом.

Никогда не забуду ни долгое молчание отца, ни его краткий ответ.

– Твоя хромота – просто привычка. Все у тебя в голове, – сказал он и, уходя, хлопнул дверью.

Отец умел быть жестоким.

Но хромоты больше нет.

Я берусь за ручку двери в комнату Труманелл.

На старых фотографиях с места преступления стены в этой комнате были цвета морской волны. Труманелл втайне от отца копила деньги на первую в жизни поездку на побережье, в Галвестон [129] .

Щелкаю выключателем на стене.

Он неожиданно срабатывает, и я в растерянности моргаю от ослепительного света. Расти, укрывшийся за моей спиной, уже напялил очки.

– Да будет свет, – бурчит он. – Черт побери этого ублюдка с его играми.

Он уже в коридоре: щелкает выключателями, пинком распахивает двери, отдергивает занавеску в другом душе.

Осматриваю комнату, будто в замедленной съемке. Двуспальная кровать со смятыми простынями в цветочек, на полу «Сборник лучших мировых афоризмов», на тумбочке – полупустой стакан воды. В воздухе витает резкий цитрусовый аромат: либо дешевые духи, либо хороший освежитель.

Дверь чулана. Закрыта. Держу ее на прицеле, одновременно продолжая осмотр.

На фотографиях, сделанных 7 июня 2005 года, эти стены не были голыми. На крючках висели ожерелья и медали с соревнований. Фото Келли Кларксон [130] с автографом. Наградной школьный бант-перевязь с надписью «Вперед, „Лайонс“!», украшенный крошечными бубенчиками и желто-черными лентами, на одной из которых золотистыми блестками было тщательно выложено имя Труманелл вплоть до последней «л».

По периметру потолка – гирлянда с крошечными огоньками. С двери свисает розовая ночная сорочка с надписью: «Сладких снов».

В корзине в углу – два чирлидерских помпона: желтый и черный. На кровати – старый лоскутный плед с замысловатым узором, работы бабули Пэт, и огромная розовая подушка из искусственного меха. Учебник по математике с курсов в местном колледже. Голубая расческа в роли закладки на шестьдесят второй странице «Талантливого мистера Рипли» [131] .

Корона школьной королевы красоты.

Двести восемь шпилек для волос.

Простыня на резинке с пятном от малинового варенья.

Я множество раз перечитывала список изъятых отсюда предметов.

Это была красивая комната. Нормальная. При всей своей жестокости Фрэнк Брэнсон позволил дочери иметь свое убежище.

Комната исчезла вместе с Труманелл. Теперь стены белые и почти пустые. Над кроватью – единственная картина. Раньше она висела внизу в холле.

Это репродукция самой известной работы Эндрю Уайета [132] : женщина, ползущая от подножия холма до старой серой фермы, не слишком отличающейся от этого дома. «Мир Кристины» – ода реально существовавшей музе художника, которая была парализована, но отказалась от инвалидного кресла и передвигалась ползком.

Теперь меня бросает в дрожь от этой картины. Я вижу то, чего не замечала в шестнадцать. Олицетворение. Себя – в искалеченных ногах и силе духа. Труманелл – в туго стянутых волосах и тоске во взгляде.

Я вижу красоту и несвободу.

Эндрю Уайет позже говорил, что задавался вопросом: не лучше ли изобразить поле пустым, так чтобы присутствие Кристины лишь ощущалось. Теперь я понимаю, что он имел в виду. Труманелл – повсюду в этой комнате.

Пистолет по-прежнему направлен на дверцу чулана. А взгляд прикован к кровати.

Фрэнк Брэнсон приставлял стул к детским кроватям и сидел так часами. С ним всегда был особый запах, но не противный: виски, хлев, листья мяты, которые он любил жевать. Труманелл с Уайаттом засекали, сколько этот запах держится в воздухе, чтобы знать, что отец ушел и можно открыть глаза.

Сдерживаю слезы. Два ребенка. Обмениваются условными знаками в темноте без единого звука: в кроватях, под скрипучим крыльцом, на проклятом поле. Два солдатика.

– Одетта… – Расти за спиной дышит так тяжело, что выдох колышет прядь волос у меня на щеке. – Наверху чисто. Знаешь, где щиток? В доме? На чердаке? В подвале? Снаружи? – Он сжимает мне руку. – Одетта. Все нормально? Да что с тобой? – Потом замечает, куда я целюсь. – Чулан проверила?

Я мотаю головой. Дело плохо.

Мы уже не раз оказывались в такой ситуации. Закрытая дверь. За ней – неизвестность. Однажды там оказался дробовик. Выстрел пробил в стене дыру размером с футбольный мяч, посек штукатурку на стене, задел мне плечо, а Расти – бедро.

Расти предпочитает двери, разнесенные в щепки. Как-то ночью, за барной стойкой, мы поделились друг с другом своими худшими страхами. Я думала, для него кошмар связан со службой в Ираке, а это оказался коридор с бесконечным рядом дверей, которые он распахивает пинком одну за другой.