Чтение онлайн

– Некоторое время назад, доктор, вы спросили, приятно ли я провел день. Я провел его скверно. Зато я провел его с пользой. Я провел его, записывая свое признание.

Он вынул из конверта несколько листков почтовой бумаги, исписанной его изящным убористым почерком. Положил обратно и перебросил конверт через стол доктору Феллу.

– Полагаю, тут изложены все моменты, которые поспособствуют освобождению мальчика. Однако я вынужден просить, чтобы вы не отдавали это инспектору Грэму до истечения двадцати четырех часов. К тому времени, у меня есть все основания надеяться, я буду уже мертв. Будет трудно, с учетом сопутствующих обстоятельств, представить мою смерть как несчастный случай. Однако моя жизнь застрахована на изрядную сумму, которая поможет Констанции, и я уверен, что сумею обставить самоубийство более умело, чем, как выясняется, обставил убийство. Вот вам мое признание. Пожалуйста, возьмите.

Он наблюдал, как доктор Фелл берет конверт. А потом кровь бросилась ему в лицо.

– Теперь, раз уж я признал публично свою вину, – прибавил он холодным ровным тоном, – сказать вам, что я думаю?

– Да?

– Я думаю, – сказал судья Айртон, – что Фред Барлоу вовсе не арестован.

– Вот как? – произнес доктор Фелл.

– Я прочел все сегодняшние газеты. И ни слова ни в одной из них о столь сенсационном задержании.

– И что же?

– Думаю, весь этот арест – просто уловка, хитрый трюк, придуманный и подстроенный вами и Грэмом, чтобы выманить у меня признание. Меня вчера пару раз удивило, что Грэм так сильно нервничает. Вероятно, мальчик действительно сидит «под арестом», пока вы тут применяете ко мне пытку самого утонченного и действенного свойства.

Но я не смею рисковать. Я не смею сказать, что вы блефуете. Я больше не могу доверять собственным суждениям. Все равно остается вероятность, что Грэм говорил серьезно. Все равно остается вероятность, что он потащит мальчика в суд, уничтожит его карьеру, если не сумеет добиться приговора.

Вашу роль во всем этом, Гидеон Фелл, я не хочу комментировать. Можете объявлять шах и мат. Можете ликовать. Вы хотели побить меня в моей собственной игре, и, если вас это удовлетворит, вам удалось. – Голос его сорвался. – А теперь забирайте это чертово признание и уходите.

Порывы штормового ветра все реже завывали вокруг дома. Однако доктор Фелл не торопился.

Он сидел, вертя конверт в руках, погруженный в непонятные и мрачные размышления. Он, кажется, едва слышал, что говорил ему судья. Он вынул из конверта бумаги и неторопливо прочел, слабо посапывая при этом. Затем он так же медленно сложил листы, разорвал на три части и швырнул обрывки на стол.

– Нет, – произнес он. – Вы выиграли.

– Прошу прощения?

– Вы совершенно правы, – устало признался доктор Фелл, с трудом выговаривая слова. – Грэм не больше моего верит в виновность Барлоу. Он с самого начала знал, что это вы. Однако вы были для нас слишком неуязвимы с юридической точки зрения, потому нам пришлось искать другой способ. Единственный человек, который знает об этом на данный момент, мисс Теннант. Я не мог не сказать ей вчера вечером, как не могу сейчас не сказать вам. Мне остается добавить лишь одно: вы свободны.

Повисла пауза.

– Объясните-ка это поразительное утверждение.

– Я сказал: вы свободны, – повторил доктор Фелл, раздраженно взмахнув рукой. – И не ждите, что я стану перед вами извиняться. Я просто скажу Грэму, что ничего не получилось, вот и все.

– Но…

– Разумеется, разгорится жаркий скандал. Вам придется отказаться от должности судьи. Однако вас не посмеют тронуть теперь, когда в этом деле все так чертовски запуталось.

Судья тяжело осел в кресло, отчего шахматный столик затрясся.

– Вы хорошо понимаете, что сейчас говорите, доктор? Вы это серьезно?

– Да.

– Доктор, – отрывисто проговорил судья Айртон, – я действительно не знаю, что сказать.

– Нечего тут говорить. Впрочем, могу сообщить вам, что вашим планам насчет дочери не суждено осуществиться. Она не выйдет за Фреда Барлоу. Счастлив сказать, что Барлоу женится на Джейн Теннант, которая будет восхитительно руководить им при полной его уверенности, что это он руководит ею. Ваша дочь сейчас интересуется неким молодым человеком по имени Хьюго, о котором я не знаю ничего, кроме того, что он, кажется, получил легкую контузию в бассейне. Что до всего остального, вы вышли сухим из воды. Так что ступайте с миром и впредь не судите людей со столь возмутительным самодовольством.

Пока его честь судья Айртон прикрывал глаза ладонью, доктор Фелл бросил обрывки признания в пепельницу. Чиркнул рядом с ними спичкой. Бумаги занялись, и взметнувшееся пламя отразилось в глазах лосиной головы на стене. Никто из них не проронил ни слова, глядя, как горит правда.

Edmund Crispin

The Case of the Gilded Fly

Раз уж эта история разворачивается в действительно существующем месте, к тому же вполне реалистично описанном, необходимо подчеркнуть, что все персонажи вымышлены и никак не связаны с ныне живущими людьми, равно как и колледж, отель и театр, где происходят основные события. Репертуарная труппа, которую я изобразил, не имеет отношения ни к оксфордской, ни к любой иной, известной мне.

Э.К.

Для путешественника неискушенного Дидкот предвещает скорое прибытие в Оксфорд, а более опытным сулит терпеть скуку, от которой никуда не деться еще по меньшей мере полчаса. А именно на эти два типа делятся все путешествующие поездом. Первые начнут стаскивать, с извинениями, свой багаж с полки на сиденье, где он будет мешать всем до конца пути, неожиданно подставляя острые углы. Вторые продолжат хмуро смотреть в окно на безбрежные леса и поля, в которых, по непостижимой прихоти какого-то полоумного божка, затерялась станция, и на ряды товарных вагонов, сбившихся сюда со всей страны, словно тот остров из затерянных кораблей, что, по расхожей легенде, обретается где-то посреди Саргассова моря. Несмолкающий аккомпанемент невнятных бормотаний и возгласов во время остановки, вкупе со скрежетом дерева и металла, звуков, достойных ранних часов Вальпургиевой ночи на небольшом кладбище, заставляет пассажиров с воображением побогаче предположить, что прямо сейчас поезд разбирают по частям и собирают вновь. Задержка в Дидкоте, как правило, длится от двадцати минут и более.

Затем следует около трех fausses sorties [169] , сопровождаемых жутким грохотом и встряской всего состава, ввергающих пассажиров в состояние покорной беспомощности. С бесконечной неохотой кортеж наконец отправляется, очень неспешно неся свой понурый груз по плоской равнине. Удивления достойно, сколько еще заброшенных станций и полустанков существует на пути в Оксфорд, и всюду состав будет останавливаться, задерживаясь порой безо всякой причины, ибо ни единой души, пытающейся выйти из поезда или сесть на него, не наблюдается. Быть может, проводник ждет какого-то запоздалого путника, спешащего по дороге к станции, или заметил местного обитателя, заснувшего в углу, и не желает его будить, или же корова зашла на железнодорожные пути, или семафор велит остановиться – хотя, если попытаться выяснить это, окажется, что ни о корове на путях, ни о сигнале семафора – pro или contra – и речи нет.

Ближе к Оксфорду, когда наконец открывается вид на канал или, скажем, на Том-Тауэр [170] , становится чуть веселей. Наконец-то начинает чувствоваться, что ваше движение имеет цель, и необходимо собрать всю силу воли, чтобы усидеть на месте, не схватить шляпу и пальто, оставить багаж дожидаться на полке, а билет во внутреннем кармане. Наиболее оптимистичные из пассажиров уже выбираются в коридоры. Однако поезд наверняка остановится прямо перед въездом на вокзал (массивная стена газоперерабатывающего завода с одной стороны, кладбище – с другой) и будет там мешкать с дьявольским упорством, издавая время от времени вскрики и стоны, словно некрофил в пароксизме наслаждения. Вас охватывает чувство острой, досадной безысходности. Вот он, Оксфорд, там, несколькими ярдами далее, станция, а поезд – здесь, а по рельсам ходить пассажирам не разрешается, даже если кто-то из них и готов рискнуть. Танталовы муки испытываешь сполна. Эта интерлюдия memento mori, во время которой железнодорожная компания заботливо напоминает юношам и девушкам в расцвете сил об их неминуемом превращении во прах, длится около десяти минут, после чего поезд неохотно прошествует на станцию, столь метко окрещенную Максом Бирбомом [171] «последним пережитком Средневековья».