Чтение онлайн

Плечевая накидка по-другому называлась шалью. Мода довольно грубоватая по нынешним меркам, но, по сути, это обычный шерстяной плед, которым укутывались целиком с головы до пят. Он покрывал собой все тело, как длинная мантия, и волочился по земле. В те времена про эту накидку говорили, что она на все случаи жизни: в рикше – ею укрывают колени, в саду Хяккаэн [498] – используют как плед для пикника, в экипаже – как головной убор. Однако в двадцатые годы Мэйдзи [499] это был самый модный аксессуар для дам, покоривший свет.

С такой вещицей, натянутой до самого носа, разглядеть лицо как следует и вправду совершенно невозможно.

– А она, случаем, не везла с собой что-нибудь типа сундука?

– Нет. Сундука не видел. У нее был с собой какой-то сверток, на вид не слишком тяжелый, хоть и с каким-то содержимым.

И тут не обнаружилось никаких пересечений.

И все же, среди старожилов отделения нашлись и те, кто, изучив труп, также усомнились в виновности Сутэкити. Уж больно жестоко было совершено убийство. Убийца задушил жертву и вбил в каждый глаз по гвоздю. Спрашивается: стал бы Сутэкити, пусть даже и совершив насилие, опускаться до такой ужасающей жестокости? Более того, в результате внимательного изучения тела после того, как убрали грязь, следов насилия не обнаружили.

Однако другой из опытных старожилов выдвинул свою версию:

– Что тут думать! И два гвоздя, вбитые в глаза, и переодевания в двух рикш – все это план Сутэкити. Естественно, следов насилия нет, ведь он вдоволь позанимался утехами дома, что конечно же отличается от нападения в поле. А Отодзи просто нечисть какая-то околдовала, вот и все, это не имеет отношения к делу.

Однако, даже если так, странно, что Сутэкити до самого утра держал сундук при себе, так и не избавившись от него.

Молодой полицейский, который усомнился в виновности Сутэкити и проверил показания, звался Наката. Этот парень был талантливым сыщиком, обладавшим на редкость проницательным умом. Он придерживался твердой убежденности, что показания Сутэкити в целом правдивы, и тут обязательно есть более глубокие связи с домом Накахаси.

На следующий день он буквально стер подошвы, прочесывая местность вокруг дома Накахаси, и узнал, что у Накахаси есть любовница по имени Хиса, которую он поселил в Мукодзиме [500] , куда полицейский и обратился, после чего обнаружил, что Хиса с конца ноября пропала без вести. Тогда из дома любовницы в участок доставили ее мать и служанку, и при опознании тела сомнений не осталось: убитая и впрямь была Хисой.

И в этот момент обвинения со Сутэкити сняли, стало ясно, что это не банальное убийство, совершенное рикшей, а большое спланированное преступление, за которым скрываются более сложные обстоятельства, в самом центре которых – дом Накахаси. Дело передали в Главное управление полиции, и дошло до того, что к нему привлекли Юки Синдзюро, дабы схлестнуться в поединке с таинственным злодейским гением. Однако механизм преступления, выстроенный с поразительной хитростью, выглядел многослойно и продуманно. Что уж говорить: убийство оказалось одним из самых интеллектуально изощренных в эпоху Мэйдзи и обернулось мучительным испытанием, потребовавшим немало пота и крови для разгадки тайны даже у гения Синдзюро. Сам он, рассказывая об этом другим, отмечал, что преступление, обладающее настолько идеальной структурой и почти художественным совершенством, не имеет аналогов в мире.

Синдзюро и его коллеги, прибывшие по поручению Главного управления полиции, направили сыщиков для выяснения прошлого Хисы, и в результате всплыл целый ряд подозрительных персонажей.

Родным домом Хисы был магазинчик сладостей – дагасия [501] на Кикудзака [502] , где она с особой заботой воспитывалась в одиночку своей матушкой, без отца. Но чем старше становилась Хиса, тем ярче выделялась и ее красота, пробивавшаяся точно сияние сквозь тонкую ткань, и ее начали называть красавицей Кикудзака Комати [503] , Хонго Комати, и иногда даже Токио Комати. Ее мать была вдовой, но тоже не оставалась без внимания, и многие прочили ей повторный брак, однако, будучи упрямой, она одна тянула на себе, как могла, самую бедную семью во всей Кикудзаке, и, когда Хиса начала расцветать и сиять красотой, мать не могла не ликовать про себя: «Ну вот, не зря я старалась. Найдем ей подходящего мужа, и я спокойно встречу старость» – и всегда следила, чтобы раньше времени не прилип к дочери кто-нибудь недостойный. Но так уж устроен мир, что чем больше родитель старается уберечь, тем вернее случается беда.

В это самое время на медицинском факультете учился один красавец-юноша по имени Арамаки Тосидзи. Он был сыном чиновника, имел дом в Акасаке и ездил на учебу в Хонго, и в какой-то момент между ним и Хисой вспыхнули чувства.

Мать Хисы не планировала выдавать дочь замуж хоть и за многообещающего, но пока что с весьма размытыми перспективами студента. Она верила в то, что сможет выдать ее за владельца большого состояния и очень быстро избавиться от всех хлопот, но прежде, чем она успела заметить, этих двоих уже связывали неразрывные отношения. Пусть семья Тосидзи и принадлежала к состоятельному чиновническому сословию, сам молодой человек все еще был студентом медицинского факультета, даже не дипломированным врачом, завершение обучения и открытие собственной практики пока оставались делом далекого будущего. Кроме того, стоило лишь немного о нем разузнать, как выяснялось, что этот самый Арамаки Тосидзи – один из самых отпетых повес университета, забросивших учебу; что он завсегдатай у гейш, а также близок со всякими актрисами-гидаю [504] и прочими артистками и состоит в особенно тесных отношениях с блистательной красавицей, главной исполнительницей театра Онна-кэнгэки [505] – Умэдзавой Юмэноскэ. Поговаривали, что Юмэноскэ с нетерпением ожидала окончания обучения Тосидзи, дабы оставить поприще артистки и стать замужней женщиной, заплетя волосы в прическу марумагэ [506] , и потому щедро одаривала юношу деньгами.

Как раз в это время девятнадцатилетняя медсестра Цунэми Кимиэ, не вынеся обиды на Тосидзи из-за его любовного предательства, приняла яд, но ее попытка самоубийства оказалась безуспешной, впрочем, в результате выяснилось, что среди медсестер, по-видимому, также было немалое количество тех, кто состоял с ним в отношениях. Вот таким вот повесой оказался кандидат в женихи дочери.

В это-то время и произошел инцидент. Сын аптекаря из Хонго, пылкий молодой автор пьес-кёгэн [507] Оямада Синсаку, утверждавший, что он наследник имени Каватакэ Синсити [508] , обратил внимание на Хису и принялся ее домогаться. Все закончилось тем, что он приставил ей нож к горлу, повел в сарай у своего дома и там изнасиловал. Точно ополоумевший, он не остановился на этом и затем полностью раздел ее, привязал к столбу и стал избивать. К счастью, проходивший мимо полицейский, услышав крики, ворвался в сарай и спас Хису. Дело уладили миром, Синсаку избежал наказания и даже в итоге официально предложил пожениться. После того, как девушка оказалась «попорченной», мать тоже махнула рукой и намеревалась было отдать ее за Синсаку, но Хиса воспротивилась. В это время на сцену вышел владелец усадьбы в квартале Масаго – Накахаси Эйтаро, который предложил позаботиться о Хисе. Переговоры прошли успешно, и Хиса с матерью стали жить в великолепном доме в Мукодзиме, специально предназначенном для содержанки. Все это случилось в мае, чуть менее полугода тому назад.

Но, несмотря ни на что, связь между Хисой и Тосидзи не прервалась. Тосидзи хоть и слыл известным повесой, но питал к Хисе искренние чувства, и поначалу пришел в ярость, когда она стала содержанкой Накахаси. Но ему, студенту, живущему за счет родителей, некуда было деваться. С нетерпением ожидая, когда он, выпустившись, встанет на ноги и возьмет Хису в жены, они наслаждались тайными встречами.

Однако тут роковую роль сыграла Умэдзава Юмэноскэ, актриса онна-кэнгэки, театра на мечах. Она имела тесные отношения с повесой Тосидзи, хотя несколько лет тому назад вышла замуж, и не за кого-то, а за самого Накахаси Эйтаро. С тех пор как в жизни Эйтаро появилась Хиса, он почти перестал навещать Юмэноскэ, только иногда присылая ей деньги. Их супружеские чувства истлели, для самой девушки, имевшей любовника Тосидзи, это не стало поводом для страданий, однако ее определенно одолевали чувства ревности и обиды из-за того, что и Тосидзи, и Накахаси были уведены одной и той же дамой – Хисой.

Хиса вышла из своего дома тридцатого ноября примерно в пол-одиннадцатого утра. Она сообщила, что пойдет к своему учителю танцев в квартал Мицусудзи, чтобы внести месячную плату за занятия, а затем пройдется по магазинам. После чего взяла с собой служанку и вышла.

Хиса продолжала встречаться с Тосидзи, даже после того, как стала любовницей Накахаси, но вскоре это стало известно самому ее покровителю, что повлекло за собой ряд проблем: Накахаси позвал Тосидзи и в присутствии Хисы и ее матери потребовал подписать документ, что он больше никогда не станет встречаться с этой девушкой. Это произошло пятого ноября. Но на этом Накахаси не остановился, он через посредников обратился к отцу Тосидзи и строго высказал тому за недосмотр за сыном. Кроме того, он также наказал матери Хисы, чтобы та отныне не отпускала ее одну, поэтому с пятого ноября Хиса потеряла всякую свободу передвижения, вынужденная, куда бы она ни пошла, брать с собой мать или служанку.

Поскольку у Накахаси было заведено: в последний день каждого месяца он подводил итоги, разбирал дела за целый месяц и, утомленный заботами, ближе к ночи приезжал в дом Хисы, чтобы провести там день-другой в покое и безмятежности, мать Хисы прекрасно об этом помнила.

В этот раз, как обычно, перед уходом дочери из дома она опасливо предупредила:

– Сегодня уже тридцатое число, он придет тебя навестить. Часам к двум, ну к трем – будь дома, без опоздания.

– Да знаю я, – с улыбкой отозвалась Хиса и вышла из дома.