Чтение онлайн

Трент ухватился пальцами за шелковый шарф у себя на шее и ослабил его. Теперь-то он испугался. Даже физическое воздействие не заставило бы дрогнуть такого человека, привычного к перегрузкам, состоянию дискомфорта, лишениям. Таким вещам он научился еще в специальной школе. Он дрогнул совершенно из-за другого: теперь развеется созданный им самим его иллюзорный имидж. Моя задача состояла в том, чтобы определить причину его испуга. Кажется, удалось. Но я теперь должен был не давить, но дать ему возможность прийти к такому же выводу, приоткрыть завесу страха и обнажить незажившую рану, что за ней находилась.

Поэтому я не стал говорить Тренту об ожидавших его невзгодах и бесчестии. Вместо этого сказал, что могу довольно легко прекратить расследование, уничтожить свои записи и документы при условии, если утром он явится ко мне и сделает формальное добровольное признание, откровенно и полно сообщит о предложении, сделанном ему русским дипломатом, и получит указания, как на это реагировать.

– А департамент удовлетворится явкой с повинной? Может, они захотят получить от меня что-то вроде донесения?

Я кивнул.

– Валяйте, фантазируйте, Трент. Обдумайте, что могло бы понравиться генеральному директору. Есть большая разница. Если мы установим, что у вас реальный контакт с русскими, не миновать беды и вам, и кое-кому из нас. Но, представ человеком, снабжающим КГБ дезинформацией, отпразднуете маленькую победу.

– Пожалуй, вы правы.

– Надеюсь.

– Но ведь потребуются доказательства.

– Совершенно верно. Вы будете работать на нас. И станете дурачить русского. «Дезой» мы вас обеспечим на высшем уровне.

Трент улыбнулся. Похоже, воспрянул духом.

Теперь он вел себя дружески, заставил выпить несколько рюмок спиртного, благодарил за доброту и внимание. Повторил мои инструкции точно, серьезно и с благодарностью, желая одобрения с моей стороны. Ибо примерно за час беседы я превратился в доверенное лицо, кому можно исповедоваться, в защитника, чуть ли не в спасителя.

– Все нормально. – Я впервые придал голосу едва заметные теплые нотки. – Делайте так, как нужно нам, и у вас все будет хорошо. Даже может возникнуть шанс на повышение.

Какая жена рано или поздно не подозревала мужа в супружеской неверности? И кто из мужей – вероятно, лишь немногие – не ощущал чувства неуверенности и тревоги, когда супруга вдруг беспричинно отсутствовала, поздно возвращалась или делала какие-то туманные намеки? В моих опасениях не было ничего определенного. Только легкие подозрения. Фиона обнимала меня так же страстно, как и прежде. Смеялась моим шуткам, и глаза ее сияли, когда она смотрела на меня. Возможно, они сияли слишком ярко, ибо порою мне казалось, что я замечал в ней то глубокое сочувствие, какое обнаруживают женщины только в отношении тех мужчин, которые их потеряли.

Большую часть жизни я старался – и часто не без успеха – угадывать мысли других. Иногда результаты внушали опасения. Ведь врач мог заболеть шизофренией, полицейский – начать брать взятки, священник – стать материалистом. Так я осознал, что и сам слишком подробно, до болезненности, изучаю поведение людей, находящихся рядом со мной, переступая реально необходимые границы. Возникали необоснованные, излишние подозрения. Иногда это становилось фатальным и для дружбы, и для супружества.

После визита к Джайлсу Тренту я вернулся домой поздно и спал очень крепко. В семь часов утра Фионы в постели рядом со мной не оказалось. На радиоприемнике с часами стояла тарелочка с кусочком тоста, намазанного маслом, и чашка совсем остывшего кофе. Должно быть, она ушла очень рано.

Из кухни доносились голоса детей и слышалась речь их молодой воспитательницы. Я заглянул к ним и, не присаживаясь, выпил апельсинового сока. Я попытался принять участие в их игре, но меня обсмеяли, поскольку я так и не уяснил себе, что все ответы полагалось давать на одном из диалектов индейцев. Я послал ребятишкам и девушке воздушный поцелуй, они не заметили. Затем я надел короткую дубленку и спустился на улицу, чтобы минут за пятнадцать подготовить машину к выезду.

Шел дождь со снегом, когда я попал в огромный дорожный затор. А в подземном гараже Дики Крайер настолько беспечно припарковал свой «ягуар», что мне еле удалось поставить машину на свое законное место.

Полчаса я дозванивался, чтобы узнать, когда доставят мою новую машину. Но вразумительного ответа получить не удалось. Сказали только, что сроки иногда, увы, не соблюдаются по независящим от их фирмы причинам, извините, сэр. Я взглянул на часы и решил поговорить с собственной женой хотя бы по внутреннему телефону.

– Миссис Сэмсон рано утром уехала на встречу за город, – ответила секретарша.

– Ах, да, извините, она мне об этом говорила, – сказал я.

Секретарша понимала, что я пытаюсь не подавать вида. Секретари всегда знают, что происходит в действительности. Ее голос стал особенно дружелюбен, словно она пыталась компенсировать оплошность Фионы.

– Миссис Сэмсон сказала, что вернется поздно. Но она должна мне звонить в десять, чтобы узнать, не передавали ли для нее чего-нибудь. У нас такое правило. Я скажу, что вы звонили. Ей что-нибудь передать, мистер Сэмсон?

Интересно, подумал я, принимала ли секретарша Фионы участие в том, что происходило. Была ли это одна из тех историй, какие женщины любят обсуждать со всей серьезностью, или той, о чем упоминают небрежно, со смешком, как говорила моя жена о своих юношеских увлечениях? Или, может, Фиона одна из тех неверных жен, которые никому не доверяются? Пожалуй, именно последнее, решил я. Фиона никогда никому не будет принадлежать. Она любила это повторять. Что-то очень свое она сохраняла в тайне от всего мира.

– Так вы желаете что-нибудь передать жене, мистер Сэмсон? – переспросила секретарша.

– Нет, – сказал я. – Просто скажите, что я звонил.

Брет Ранселер любил говорить о себе: он «трудоголик». То, что это определение трудолюбивого человека являло собой старое затасканное клише, Брета не только не смущало, напротив, нравилось. Он говорил, что клиширование устной и письменной речи есть лучший способ довести самые элементарные истины до сознания идиотов. Следует отметить, что его определение самого себя соответствовало сути. Он любил работать, просто не мог существовать в безделье. Ему достались по наследству дом на Виргинских островах и пухлая папка акций, что позволяло загорать на солнышке до конца своих дней, пожелай он. А Брет каждодневно в 8.30 утра сидел в офисе и никогда не отсутствовал по болезни. Он использовал для отдыха другие дни, отмеченные карандашом в его годовом календаре: Пасху в Ле Туке, Духов день в Довилле, приглашение на королевскую трибуну на ипподроме «Аскот» в июне и выставку лошадей в Дублине в августе.

Нет необходимости объяснять, что Ранселер никогда не работал полевым агентом. Единственно, где он служил, так это несколько лет в военно-морском флоте Соединенных Штатов, и было это в то время, когда его отец все еще надеялся, что Брет возьмет в свои руки банк, принадлежавший семье. Отец не дождался.

Брет проводил жизнь во вращающихся креслах, споря с диктофонами и улыбаясь членам различных комиссий. Мускулы он нарастил, упражняясь с гантелями и бегая трусцой по лужайке вокруг своего дома на Темзсайд. И одного взгляда на него доставало, чтобы убедиться: занятия эти пошли Брету во благо, ибо он вступил в пору старости прямо-таки изящным. На лице постоянно лежал приятный, ровный загар, какой бывает лишь от солнца, если оно не просто светит, а почти без перерывов отражается от ледников на самых дорогих высокогорных курортах. Светлые волосы Брета почти незаметно становились белыми. А очки, которые все-таки требовались ему для чтения, походили на солнцезащитные окуляры с большим обзором и потому необременительные.