Чтение онлайн

– Мистер Хлестаков сегодня вечером еще не появлялся, – сообщил Аркадий.

Трент проворчал что-то и огляделся. Я опустил глаза, раздумывая над доской. Рукой я прикрыл подбородок и таким образом мог надеяться остаться неузнанным.

Русский прибыл на встречу с Трентом десятью минутами позже. Одет в дорогое пальто из верблюжьей шерсти и ботинки ручной работы. Ростом он доходил Тренту только до плеча. Большой живот, крупные крестьянские руки и приветливое выражение лица. Когда он снял шляпу, стали видны черные волосы, смазанные брильянтином и тщательно расчесанные на пробор начиная с макушки. Увидев Трента, он улыбнулся, хлопнул его по плечу, спросил, как дела, назвав его «товарищ».

Я понял, к какому типу относится этот человек. Советский работник, из тех, что любят пропагандировать и демонстрировать счастливую, дружную жизнь в Советском Союзе. Такой никогда не явится на вечеринку без двух-трех бутылок водки. При этом станет подмигивать всем, давая понять, что он – неисправимый плут, готовый ради дружбы нарушить любые инструкции.

Вероятно, Трент спросил, что он будет пить. Я слышал, как русский громко сказал: «Водку. Я приезжаю сюда только ради того, чтобы выпить у своего польского друга прекрасной зубровки». Он гладко говорил по-английски, что свидетельствовало о хорошем преподавании, однако не улавливал ритма речи, ибо это дается только длительным общением с носителями языка.

Они уселись за столик, заранее выбранный Трентом. Русский опрокинул несколько рюмок водки, много смеялся тому, что рассказывал Трент, и закусывал маринованной селедкой с черным хлебом.

На каждом столе имелась шахматная доска и коробка с фигурами. Трент раскрыл доску и расставил фигуры. Он делал это размеренно и сосредоточенно. Так ведут себя люди, чем-то глубоко озабоченные.

В русском нельзя было признать такого. Он c жадностью набросился на рыбу и с явным удовольствием пережевывал свежий поджаристый хлеб. Время от времени он через всю комнату обращался к старику Яну Кару и спрашивал то о прогнозе погоды, то о курсе доллара, то о результатах спортивных соревнований.

Старый Ян сидел в советском лагере для военнопленных с 1939 года до того момента, как его направили в польский корпус генерала Андерса. Русских он не любил и потому давал вежливые, но односложные ответы. Приезжий компаньон Трента вида не подавал, что замечает скрытую враждебность хозяина. При каждом отклике он широко улыбался и радостно кивал, слушая нелюбезные, монотонные слова.

Я поднялся и подошел к стойке, чтобы взять кофе. Я стоял к ним спиной и мог слышать то, что говорит Трент.

– Все делается медленно, – сказал он. – Все требует времени.

– Мне только что пришла в голову сумасшедшая мысль, – оживился русский. – Отнесите все, что у вас есть, в магазин на Бэкер-стрит, где делаются фотокопии. Там, где вы переснимали прошлый заказ.

Русский сказал это достаточно громко, и, хотя я не оборачивался, у меня возникло ощущение, что Трент тронул собеседника за рукав, стараясь утихомирить. Сам он говорил намного тише.

– Предоставьте заботы мне, – сказал он. – Я сделаю.

Трент произнес это напряженным голосом, как обычно говорит человек, желая сменить тему разговора.

– Друг мой, Джайлс… – сказал русский слегка заплетающимся языком, возможно, под действием выпитого. – Конечно же, я все предоставляю вам.

Я взял кофе и вернулся к своему месту. На этот раз я выбрал другой стул, чтобы сидеть спиной к Тренту и русскому. Но я мог видеть их туманное отображение в стекле засиженного мухами портрета пана генерала Пилсудского.

Я продолжал изучать одну из партий Капабланки против Алехина на чемпионате 1927 года, хотя, признаться, половину я там не понял. Но к тому времени, когда Капабланка все-таки победил, Трент и русский исчезли. Видимо, поднялись по лестнице и вышли на улицу.

– Можно к вам подсесть, Бернард? – спросил старый Ян Кар, когда я уже складывал фигуры в коробку и закрывал доску. – Я не видел вас несколько лет.

– Теперь я женатый человек, Ян, – сказал я. – К тому же шахматист из меня неважный.

– Слышал о смерти вашего отца. Примите мои соболезнования. Он был замечательный человек.

– Это случилось довольно давно, – заметил я.

Он кивнул, предложил выпить, но я сказал, что скоро мне нужно уйти. Комната почти опустела. Все перешли в соседнее помещение, где шла острая игра, похожая на дуэль.

– Вы здесь по работе? Из-за этого русского, верно?

– Какого русского? – Я прикинулся удивленным.

– Это нахал, каких мало, – сообщил Ян Кар. – Лезет туда, куда его не просят.

– Иначе бы им никуда не попасть.

– Я, конечно, буду помалкивать. Мой сын тоже.

– Правильно, Ян, – сказал я. – Дело очень деликатное. Очень деликатное.

– Ненавижу русских, – признался старый Ян. – И немцев тоже.

Дом Джайлса Трента представлял собой жилище в стиле георгианской эпохи с узким фасадом, каких здесь было множество. Он был произведением виртуозов-строителей, созданным, когда готовились к большой выставке 1851 года. Челси превратился тогда в фешенебельный район Лондона, привлекавший высокопоставленных служащих и торговцев. Возле входной двери, отделанной панелями черного цвета, с молотком в виде бронзовой львиной головы, стоял Джулиан Маккензи, ветреный молодой человек, он прослужил в нашем департаменте не более шести месяцев. Я выбрал его для слежки за Трентом, ибо знал, что юнец не станет задавать лишних вопросов относительно задания или требовать письменного распоряжения.

– Объект вернулся домой в такси примерно полчаса назад, – доложил Маккензи. – В доме он один.

– Свет?

– Только на первом этаже… Кроме того, с задней стороны дома, недолго. Наверное, он пошел в кухню, чтобы сварить чашечку какао.

– Можешь быть свободен, – сказал я Маккензи.

– А вы не хотели бы, чтобы я вошел вместе с вами?

– Кто сказал, что я собираюсь врываться в частный дом?

Маккензи оскалил в улыбке зубы.

– Ну, тогда счастливо, Берни, – приветливо сказал он и шутливо отдал честь.

– Я проработал в департаменте почти двадцать лет, – сказал я. – Когда стажеры называют тебя Берни, это может означать только одно – тебе никогда не стать генеральным директором.

– Извините, сэр, – сказал Маккензи. – Я не хотел вас оскорбить.

– Проваливай, – велел я.

Пришлось трижды позвонить и постучать, прежде чем Джайлс Трент подал признаки своего присутствия.

– Какого черта вам надо? – сказал он, не открыв дверь даже наполовину.

– Мистер Трент? – с ударением произнес я.

– В чем дело?

Он смотрел на меня так, будто мы с ним никогда не встречались.

– Лучше будет, если я войду, – сказал я. – Серьезные дела на пороге не обсуждают.

– Нет, нет, нет! – запротестовал он. – Уже полночь.

– Я – Бернард Сэмсон из оперативного отдела, – представился я.

Стоило ли мне беспокоиться в клубе насчет того, что Джайлс Трент может меня узнать? Сейчас я стоял на пороге его дома, и он разговаривал со мной так, словно к нему явился назойливый продавец пылесосов.