Чтение онлайн

Она все приглядывалась ко мне, словно прищурившись, а затем вдруг изумленно воскликнула:

– Так вы же друг Вернера из Англии, верно?

Мы смотрели друг на друга, не в силах произнести ни слова от того, что были оба крайне удивлены.

– Да, это я, миссис Фолькман, – сказал я. – Но я приехал сюда не затем, чтобы говорить о Вернере.

Она оглянулась, чтобы убедиться, что нас не слышит никто из соседей. Те благополучно пребывали в своих домах за двойными рамами.

– Я не помню вашего имени, но вы тот англичанин, с которым Вернер вместе учился в школе… Ваш немецкий безупречен, – сказала она и перешла на этот язык. – Нет необходимости говорить по-английски. Я посажу Рудольфа в загон, и мы пойдем в дом и выпьем кофе. Он уже готов.

Рудольф заворчал. Ему не хотелось сидеть взаперти, в крайнем случае он готов был пойти туда вместе со мной.

– В рабочие дни мне помогает одна девушка, – сказала миссис Зена Фолькман, в то время как Рудольф нехотя, но безропотно подчинился и пошел за проволочную изгородь. – Но в конце недели никого невозможно уговорить ни за какие деньги. Все толкуют о безработице, однако люди просто не хотят трудиться, вот в чем беда.

Теперь она говорила с более заметным акцентом. Ostelbisch – немецкий диалект с правобережья Эльбы.

Мы вошли в дом через подсобное помещение. Там, жужжа, работал холодильник, на нем рядами стояли двенадцать разноцветных пластмассовых чашек, наполненных равными порциями хлеба с рубленым мясом. В углу примостились метла и ведро, стальная посудомойка и висели полки с собачьими консервами. На крючках расположилась целая выставка разнообразных ошейников.

– Не могу никуда отлучиться больше чем на час или два, ведь четыре раза в день нужно кормить щенков. У меня две суки щенятся. Одним малышам сейчас только месяц, и им требуется постоянный уход. А теперь я каждый день жду, когда ощенится другая. Я бы никогда не стала с ними связываться, если бы знала, что это такое хлопотное дело. Но достаточно прибыльное, что и утешает.

Она поднялась на одну ступеньку и открыла дверь в кухню. В ней стоял запах свежесваренного кофе. Здесь уже ничто не напоминало о собаках, было невероятно чисто и тщательно прибрано. На полках сверкали тарелки, а в буфете – стеклянная посуда.

Зена выключила кофейник, сняла с плитки, поставила на поднос еще одну чашку с блюдцем и положила на тарелку несколько печеньиц. Чашку размером с лохань украшали изображения ярких крупных цветов. Перешли в заднюю комнату. Эта часть дома в свое время подверглась переделке – здесь вырубили в стене огромное окно. Отсюда открывалась панорама на возделанные поля, лежавшие позади собачьего питомника. Было видно, как по полю медленно движется трактор, вспугивая стаю ворон, что подбирали корм в коричневой вспаханной земле. И лишь серая линия Берлинской стены нарушала гармонию пасторальной картины.

– Ко всему привыкаешь, – пояснила миссис Фолькман, как бы в ответ на вопрос, который неизбежно задавал здесь каждый посетитель.

– Но не все могут к этому привыкнуть, – возразил я.

Она взяла сигареты, угостила, прикурила и втянула в себя дым.

– Мой дед владел фермой в Восточной Пруссии, – сказала она. – Однажды он приехал сюда и не мог оторваться от созерцания этой Стены. Его ферма находилась отсюда на расстоянии почти восьмисот километров, но там все еще была Германия. А вы знаете, сколько сейчас от нас до польской границы? Меньше шестидесяти километров. Вот что наделал с нами Гитлер. Он превратил Германию в маленькую второразрядную страну, которую он так презирал.

– Можно, я налью кофе? – спросил я. – Он восхитительно пахнет.

– Мой отец был школьным учителем. Он привил нам, детям, любовь к истории. Он говорил, что это помогает не повторять ошибок. И он не шутил. У него была малозаметная, скромная улыбка, как у модельеров, рекламирующих дорогие часы.

– Будем на это надеяться, – сказал я.

– Нет, любовь к истории, даже знание ее не спасет от повторения ошибок. Взгляните на наш мир. Разве вы не видите, что нас со всех сторон окружают гитлеры? Нет никакой разницы между гитлеровской Германией и андроповской Россией. Серп и молот очень похожи на свастику, особенно если они изображены на крыльях самолета, летящего у вас над головой.

Она взяла чашку с кофе, который я ей налил. Я внимательно наблюдал. В ней заключалось много чего-то враждебного, хотя она и старалась скрыть это, приветливо улыбаясь.

– Вернер требует, чтобы я вернулась к нему, – сказала она.

– Он не знает, что я сюда приехал, – заметил я.

– Но это он сказал вам, где меня найти?

– Вы его боитесь? – спросил я.

– Я не хочу к нему возвращаться.

– Он думает, что вы живете в Мюнхене. И что вы сбежали с шофером грузовика, перевозящего кока-колу.

– То был просто парень, с которым я была знакома.

– Вернер не знает, что вы по-прежнему в Берлине, – сказал я.

– Я никогда не бываю в центре. Мне привозят все, что требуется, из универсального магазина. Я боюсь, что могу столкнуться с ним в продовольственном отделе КДВ. Он по-прежнему ходит туда на ленч?

– Да.

– Тогда зачем Фрэнк сказал вам, где я нахожусь?

– Фрэнк Харрингтон ничего не говорил.

– Значит, вы это просто вычислили? – с сарказмом произнесла она.

– Совершенно верно, – подтвердил я. – Я вас вычислил. В наши дни не составляет особого труда найти человека. Существуют банковские балансы, кредитные карточки, различные счета, водительские права, документы на машину. Если бы Вернер догадался, что вы по-прежнему в Берлине, он отыскал бы вас значительно быстрее меня. Вернер – специалист по розыску людей.

– Я пишу ему открытки, и подруга отправляет их из Мюнхена.

Я кивнул. Мог ли профессионал, вроде Вернера, в самом деле не распознать подобных любительских приемов?

Я стал осматривать комнату. На стенах в рамках висели несколько плакатов театра «Берлинер Ансамбль» и литография Кэте Колвитц. Пол устлан пушистым ковром кремового цвета. Мягкая мебель накрыта покрывалами из натурального полотна, всюду лежали шелковые подушечки оранжевого цвета. Все это броско, но очень уютно – никаких пластмассовых чашек или обгрызанных костей, никаких признаков существования в доме собак. Думаю, что Зена старалась угодить Фрэнку Харрингтону. Он не из тех людей, кто мог бы приспособиться к вони и безвкусице. Сквозь открытую раздвижную дверь я заметил большой обеденный стол красного дерева, на котором стояла хрустальная ваза и серебряные украшения. Самую большую комнату превратили в трапезную. Я подумал, что интересно было бы узнать, кто здесь бывал и обедал с Фрэнком и его молодой любовницей в доверительной обстановке.

– Это, разумеется, непрочный союз, – сказала миссис Фолькман. – Фрэнк и я – мы, конечно, близки, очень близки. Но это не навсегда. Все кончится, как только он вернется в Лондон. Мы оба знали это с самого начала.

Она взяла печеньице и впилась в него белыми красивыми зубами.

– Разве Фрэнк возвращается в Лондон? – спросил я.

До этого она сидела на широкой мягкой софе, сильно подавшись вперед. Теперь же взбила кулаком шелковую подушку и устроилась, прижавшись к ней спиной.