Чтение онлайн

Никто никогда не спрашивал Томаса Фирби, что он чувствовал двадцать лет спустя, принимая участие в ковровых бомбардировках Вьетнама, которые он проводил в качестве наблюдателя ВВС США. Во время той войны американцы и их союзники сбросили на Вьетнам, Лаос и Камбоджу в два раза больше бомб, чем во время Второй мировой войны, – около 7,5 миллиона тонн боеприпасов. Это остается крупнейшей в истории бомбардировкой с воздуха. За пределами пострадавших стран эта бомбардировка в значительной степени забыта. Общепризнано, что мощность взрыва «Малыша» была эквивалентна 15 тысячам тонн тротила. Однако в крупном послевоенном докладе правительства США «Обзор стратегических бомбардировок», в котором анализировался эффект воздушных бомбардировок во время Второй мировой войны, было подсчитано, что такой же взрывной и пожарный эффект, как при взрыве «Малыша», мог быть достигнут при использовании обычных бомб общим весом в 2100 тонн. Другими словами, бомбардировки Вьетнама могут быть рассчитаны как эквивалент либо 500 бомб, сброшенных на Хиросиму (весом 15 тысяч тонн), либо, используя данные «Обзора стратегических бомбардировок», как эквивалент 3571 бомбы, сброшенной на Хиросиму (весом 2100 тонн). В войне, в которой погибло более трех миллионов человек, из которых два миллиона были гражданскими лицами, невозможно точно подсчитать, сколько погибло от воздушных бомбардировок. Мы помним Хиросиму. А кто, кроме вьетнамцев, помнит о погибших вьетнамцах? А кто помнит погибших камбоджийцев, кроме камбоджийцев? Погибших лаосцев, кроме лаосцев?

Но тогда кто помнит об исчезнувшей дочери того француза?

После поездки в Саньо-Онода и вечере в хостесс-баре я вернулся в Токио. Там я встретил человека, который был санитаром японской армии в Хинтоке, лагере для военнопленных на «Железной дороге смерти», где также находился мой отец. Он рассказал, как приехал туда ночью и прошел мимо погребальных костров, на которых сжигали умерших от холеры. Вокруг костров из мяса и бамбука в грязи ползали жалкие голые скелеты. Это, по его словам, были австралийские военнопленные. Мы встретились в чайной, небольшом помещении на лестничной клетке безымянного офисного здания. В одном конце узкой комнаты было большое окно. Это место было лишено очарования, оно имело лишь функциональное назначение и ничего более. По его словам, лагерь был похож на буддистский ад. Я спросил, помогал ли он заключенным. Он ответил, что нет. Я спросил, не считает ли он, как врач, своим долгом помогать больным и страждущим.

«Вы должны понять, – сказал он, и произнес это так, словно комментировал качество своего зеленого чая, – мы не воспринимали их как людей». Зеленый чай нам подали в маленьких чашечках. Эту жидкость было трудно глотать. Он сказал мне, что австралийцы плохо следят за гигиеной. Японцы принимают горячие ванны. Австралийцы – нет. Казалось бы, этим все и объясняется. Я ничего не ответил. «Ты понимаешь?» – спросил он. Я сказал, что понимаю. Я заплатил за его чай и за такси, довезшее его до дома. Ничто не могло подготовить меня к тому, что произошло потом.

Позже в тот же день я договорился встретиться с другим бывшим охранником. Я ничего о нем не знал. Он не имел никакого отношения к моему отцу. Он был просто одним из тысяч охранников, работавших на циклопическом проекте, которым являлась «Железная дорога смерти» с сотнями тысяч рабов. Во время поездки на поезде в пригород Токио, где я должен был встретиться с ним в офисе таксомоторной компании, принадлежащей его сыну, я погуглил его и обнаружил, что он только недавно вернулся к своему исконному корейскому имени. Его прежнее японское имя, Какурай Хиромура, имя, которое он носил во время войны, было мне знакомо. В лагере, где сидел мой отец, его считали тамошним Иваном Грозным, человеком, которого австралийцы прозвали Ящерицей. Это единственный известный мне мужчина, о котором мой отец – мягкий, миролюбивый человек – всегда говорил с ожесточением и гневом. Отец рассказывал мне, что ему приснился сон, которого он стыдился – и я не могу передать, насколько это было на него непохоже, – и в этом сне они поймали Ящерицу, истыкали его штыками и, вырвав кишки, ими его связали. После войны Ли Хак Рэ был приговорен к смертной казни за военные преступления. Позже его смертный приговор заменили на пожизненное заключение, а в 1956 году он был освобожден по всеобщей амнистии.

Ли Хак Рэ был достойным, любезным и великодушным стариком. Он изо всех сил старался отвечать на все мои вопросы учтиво и рассудительно. Он не припомнил случаев насилия в лагере. Возможно, такое и бывало, сказал он. Но сам он никогда ничего подобного не видел. Он производил впечатление искреннего человека. Я подумал, что, возможно, он забыл, или решил забыть, или это вылетело у него из головы, или, возможно, когда он стал стариком, многое выветрилось из памяти. Однако, когда я спросил его о других аспектах того периода его жизни – о его жизни в Корее до того, как он стал тюремным охранником, о его обучении у японцев, – он, удивительное дело, вспомнил множество подробностей. Жестокие удары по лицу, известные как бинта, были непосредственной формой наказания в лагерях, применявшейся часто и жестоко. Зачастую для насилия не было видимых причин. Заключенных могли бить до потери сознания. Иногда военнопленных выстраивали в два ряда и заставляли бить по лицу человека в шеренге напротив. Пощечины продолжались до тех пор, пока один из них не падал. Охранники избивали любого, кто, как им казалось, притворялся, будто наносил удары со всей силы.

Ну, конечно, сказал он мне, он знал о бинте. Но это применялось просто для поддержания дисциплины. Я попросил его дать мне пощечину. Я попросил его дать мне пощечину так сильно, как он только мог. Моя просьба была странной, даже извращенной. Я до сих пор не понимаю, почему я его об этом попросил. Я старался встречаться с каждым очевидцем без эмоций, чтобы быть открытым для всего, что они говорили, и не обвинять, и не осуждать. Но, возможно, мне хотелось дать ему понять, что я знаю. Возможно, вопреки себе, я не был лишен эмоций. Возможно, я хотел, чтобы он знал, что прошлое вернулось, что, в конце концов, оно всегда возвращается. Или я думал: пусть он знает, что он не причинит мне такой боли, как моему отцу. Возможно, я думал, что мне нужно знать, каково это – ожидать удара и как это может заставить тебя отвернуть голову, чтобы попытаться выдержать удар, одновременно принимая его. Но, честно говоря, я до сих пор не понимаю, почему я спросил. Старика пришлось немного уговаривать. Наконец мы встали лицом друг к другу. Он наклонился так, чтобы нанести удар от торса, слегка согнул руку, чтобы смягчить удар, и сложил ладонь горстью, чтобы усилить удар. Было очевидно, что даже если он и забыл о своей жестокости, то его изможденные мышцы и иссохшее тело – нет. Он ударил меня три раза.

От этих ударов у меня в памяти осталось лишь то, какой чистой и сухой была кожа его старческой руки, когда он меня бил. От него совершенно ничем не пахло. После третьего удара офис таксомоторной компании вдруг сильно затрясся и стал ходить ходуном, словно шлюпка в бушующем море. Все здание закачалось. Папки посыпались с полок, а шкафы задрожали. Длинный ряд бешено раскачивающихся ключей от машин издал неземное бренчанье. Я решил, что обезумел, что вся эта поездка в Японию, и роман, который я писал уже больше десяти лет и все никак не мог дописать, окончательно свели меня с ума.

Но это было одно из тех редких совпадений, когда реальность восхищает, а вымысел – из-за опасения, что он может оказаться неправдой, – даже не допускается: в Токио произошло землетрясение силой 7,3 балла по шкале Рихтера.

Я никогда не переживал землетрясений и был слишком невежествен, чтобы испугаться. Но Ли Хак Рэ знал, что это такое. За те полминуты, что комната колыхалась из стороны в сторону, я увидел, что он очень испугался. Я также увидел, что, где бы ни находилось зло, его явно не было в той комнате рядом со мной и этим перепуганным стариком, который словно тонул, вцепившийся в край стола, как в обломок корабля.

Когда я уходил, он театральным жестом вручил мне конверт с деньгами для передачи моему отцу. Там лежала пачка иен, эквивалентная двадцати долларам. Словно во сне, я уставился на конверт, не в силах пошевелиться. Я в тот миг испытал массу разных чувств, но больше всего я чувствовал себя беспомощным. Ибо что хорошего было сделано, что плохого исправлено, какой мертвец воскрес, если я нанес ему оскорбление? И я вежливо принял подарок, зная, что никогда не отдам его отцу и не расскажу ему об этом, чувствуя, что каким-то образом продал нечто бесценное и не имеющее цены. Я ненавидел сам вид этого конверта, глубокое чувство сопричастности и стыда, которое он во мне вызвал. Я выбросил его в мусорное ведро, как только ушел, опасаясь, что он получит надо мной какую-то власть, какое-то магическое влияние, но от этих чувств было не так-то легко избавиться. Неприятное чувство общей вины. Я чувствовал себя так, словно меня изваляли в грязи.

К августу 1945 года Япония стояла на коленях, ее население было на грани голодной смерти. Жители деревень, расположенных вокруг лагеря моего отца, были вынуждены питаться одними кореньями. У рабов-военнопленных пропитания было еще меньше. Зима выдалась исключительно холодной. Мой отец потерял веру в то, что выживет. Его состояние стало настолько плачевным, что даже среди самых жалких пленников он выделялся, и его на время отстранили от работы в угольной шахте. Ему поручили относительно легкое задание – выносить человеческие экскременты из вырытой в огороде на холме туалетной канавы, которая по-японски называлась яма; тяжелые ведра с нечистотами подвешивались на бамбуковый шест, который несли двое мужчин. Эта работа называлась «таскать из яма дерьмо». Однажды английский военнопленный отказался нести свой конец бамбукового шеста, мотивируя свой отказ тем, что он не опустится до работы с полукровкой вроде моего отца. Здесь, на краю света, бессмысленное различие между рабами все еще имело значение для англичанина. До конца своих дней воспоминание об англичанине, отказавшемся таскать с ним дерьмо из яма, вызывало у отца улыбку.

В числе тех, кому выпала участь погибнуть при военном вторжении, были 32 тысячи военнопленных союзников, доставленных в Японию в качестве рабочей силы. Многие ожидали, что во время вторжения военнопленные станут жертвой массовых убийств или, в лучшем случае, будут использованы в качестве живого щита. Ничто из этого нельзя считать разумным обоснованием бомбардировки Хиросимы. Все это является лишь аргументом против войны, аргументом, который нельзя обосновать, но который нельзя перестать выдвигать. Иногда трагедию понимают как столкновение одного блага с другим. Более изощренная форма этой идеи состоит в том, что трагедия – это конфликт между тем, что воспринимается как меньшее зло, и тем, что воспринимается как большее зло. Трагедия воздействует на наше воображение, потому что напоминает нам о том, что справедливость – это иллюзия. Хиросима – величайшая трагедия нашего времени, которую мы все еще тщимся понять, но никак не можем этого сделать.