Чтение онлайн

Лодка во второй раз чуть приподнялась. Но на этот раз П— сумел ее удержать и не дать ей соскользнуть назад, а затем невероятным усилием приподнял ее еще выше. По сей день я могу думать только об этом: в этом было что-то чудесное. В самый последний момент П— обрел какую-то сверхчеловеческую силу. С каждым его усилием лодка хоть на миллиметр, но продолжала подниматься. Возможно, он боялся, что если позволит лодке соскользнуть назад, то не сможет снова повторить то, что ему удалось сейчас. Он снова удерживал каяк, снова поднимал и с силой, которой у него не было, продолжал. Мне показалось, что лодка внезапно свободно поплыла, но я знал, что это иллюзия. П— всего лишь удерживал ее на месте, и у нас было в лучшем случае несколько мгновений, прежде чем он больше не сможет ее удерживать. Веревки на моих плечах снова впились мне в тело, и когда я закричал, мою голову втянуло обратно в бурлящую реку, и мой рот наполнился водой, и я стал тонуть, но П— все равно продолжал толкать лодку вверх, и лодка продолжала подниматься. Мои колени внезапно освободились, а вместе с ними и голени, и веревки вмиг ослабли. Я до сих пор отчетливо помню, как мое тело изогнулось и я выскочил из каяка, словно пробка из бутылки шампанского. Сбитый с ног мощью стремительного течения, когда мне уже не за что было зацепиться, я был с силой отброшен вперед.

Я ощутил, что врезался в воду, перекатываясь и кувыркаясь, перепрыгивая через валуны, влекомый яростью стремительного потока, швыряющего мое безвольное тело туда-сюда, колотящего его о камни, поднимающего и роняющего меня, глубоко затягивающего в бурлящий водоворот, несущего его далеко вниз, в темноту. Когда я вынырнул посреди реки, ошеломленный, сбитый с толку, не веря своим глазам, я услышал крики.

Но когда я с облегчением закрыл глаза, то к своему ужасу, увидел, что я все еще зажат в каяке на стремнине, а вместе с ним ощутил и воду, холод, боль, ужас, какофонию стремнины, в которой я был погребен. Когда же я открыл глаза, я оказался свободен и плыл по реке. Я был сбит с толку. Я мог понять только то, что видел. Я подумал, что это была последняя шутка моего разума. Я не смел закрыть глаза, боясь, что опять увижу то, что, как я боялся, было реальностью. Я думал, что умер, и это было какое-то последнее видение, последний жестокий трюк моего раскрошившегося разума.

Ко мне по камням карабкались люди и что-то кричали. Я чувствовал только оцепенение. Я был не в состоянии ни плыть, ни обращать на них внимание, когда они бросились ко мне. Каким-то образом с меня сорвали все снаряжение. Я был голый. Мое тело, подхваченное большим водоворотом, вынесло из волн и прибило к берегу. Я помню, как смотрел на медленно движущуюся белую речную пену, спиралью окутывающую мое тело, и на то, как мое тело разворачивается в еще одну спираль. Должно быть, я барахтался или плыл, но я так не думаю. Кто-то волок меня к берегу. Я обнаружил, что не могу стоять. Мои ноги не слушались. Рука не слушалась. Казалось, что повсюду были люди, вокруг меня царила суматоха, я быстро обменивался взволнованными словами, принимал важные решения, и в то же время все казалось тихим и безмятежным, как будто мир и все, что в нем есть, остановилось. Чьи-то руки подхватили меня, прижали к себе, но я лишь смутно осознавал эти руки и свой стыд. Я вдруг отчетливо понял, что я голый, что у меня сморщенный, крошечный член, и понял, что ничего не могу с этим поделать, что блестящие бронзовые камни и валуны, торчавшие из реки, неподвижны, а вода нет, и я не был уверен, жив ли я, или это сон, и я… я был уже мертв, это был обман разума, в котором я поднимался по крутому склону через густой тропический лес, а затем оказался на вершине скалы, а рядом с ней парил вертолет, в который меня наполовину забросили, наполовину сбросили через пропасть в руки, которые хотели обнять меня. Все это ничего не значило. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я опять оказывался в стремнине и знал, что все это – мои спасатели, вертолет, моя нагота – было всего лишь галлюцинацией, самым горьким из сладких снов.

Потом я так и не поговорил по-настоящему с П—. П— спас мне жизнь, но мне нечего было ему сказать. Между нами не было ни вражды, ни малейшего намека на ссору. Мы просто перестали общаться. Я видел его несколько лет назад на острове Бруни и сказал, что жалею об этом. Он, кажется, меня понял. Любая форма благодарности за то, что тебе спасли жизнь, кажется неадекватной и фальшивой. П— не из тех, кто поддается эмоциям. Возможно, это было неправильно с моей стороны. Однако некоторые вещи велики, слишком велики для любого из нас. Однажды вечером я увидел Дж— в переполненном пабе. Я был пьян и попытался ей рассказать, как она помогла спасти мою жизнь. Возможно, я слишком много выпил, а может, и Дж— тоже. Возможно, это было невозможно объяснить. Я рассказал ей, но не смог ничего объяснить. Я хотел ее поблагодарить. Дж— была добра, и, возможно, она поняла, а может, и нет, или, возможно, никто не сможет. Возможно, никто никогда не сможет понять, что ты здесь и в то же время не здесь, что есть момент, который делит твою жизнь пополам – точнее, раскалывает ее пополам, – когда ты уходишь и знаешь, что если уйдешь, то никогда не вернешься. Я вернулся. Вот и все. Это было уединенное, непередаваемое знание. Наконец, мы улыбнулись друг другу и расстались, закончив все так же, как и начали много лет назад, – взаимным непониманием.

Я стал воспринимать всех и всё так, как будто видел их с огромного расстояния, как будто они были неведомыми насекомыми, которые совершали непостижимые, необъяснимые действия, не подозревая, что в следующий момент их могут смахнуть или раздавить. Я перестал воспринимать людей как людей. Долгое время я все еще жил, как будто на реке ничего не случилось. Мне нравились люди, которые не хотели говорить об этом. Потому что говорить было не о чем. Не было слов. В том-то и дело, что слова – это не то же самое, что жизнь. Мы просто притворяемся. А я не мог.

Я посещал места, которые, как мне казалось, я больше не увижу. Я повидался с людьми, которых, как я думал, никогда не увижу. Было так приятно, что мне разрешили побывать у них дома, я сидел на их маленьких кухнях, в их блеклых гостиных, на их запущенных задних дворах и почти ничего не говорил, согретый их безмерным добросердечием. Я был поражен тем, что маленькие повседневные проявления доброты слишком легко воспринимались как обыденные. Я был поражен и умиротворен, и впервые я услышал их истории о любви, которые существовали за пределами их замечаний, житейских историй и мнений, которые проявлялись в их еде и питье, в потертых стульях и поцарапанных столах, в их прикосновениях, украдкой брошенных взглядах, в том, как они отводили глаза. Это утешение, это благословение, как сказала бы моя мама. Без запятой. Неописуемая теплота смеха, непередаваемый человеческий комфорт общения с другими людьми. Благословение всего, что живет, все, что живет, свято. Никаких запятых, никаких запятых никогда не будет, мир без знаков препинания, заборов, ворот, табличек «вход воспрещен», какое-то время я жил там, в мире без границ, с ошеломленной благодарностью.

Через некоторое время эти чувства угасли. Я упал с неба.

Запятые вернулись, как точки в конце фраз.

А вместе с ними заборы, перегородки, границы, колючая проволока в отношениях. Но память осталась. Память никогда не уходила. Жизнь пробуждает трепет другой жизни.

Врачи приходили и уходили. Я чувствовал, что их посещения продиктованы скорее человеческим любопытством, нежели медицинскими показаниями, и это было справедливо. Они были молоды и хотели узнать, каково это. Я понятия не имел. Меня доставили на вертолете в шахтерский городок Квинстаун, недалеко от Роузбери, где мама впервые читала мне повести о приключениях на реках в спальне нашего маленького бунгало, вокруг которого теперь разросся тропический лес. Я был жив, а теперь я мертв, и мне снилось, что я жив, или я был жив, и мне снилось, что я мертв, и мне снилось, что я жив.

Угумм, сказал я, угумм.

Я был объектом пристального внимания врачей, поскольку выжил, но, несмотря на это, со мной было как будто все в порядке. Насколько могли судить врачи, я был жив, а не мертв, и я буду жить. Раны будут зашиты, проблемы с моими ногами и руками – поврежденные нервы в конечностях, одна нога и одна рука практически обездвижены – были временными, и достаточно скоро все восстановится. Другое дело – моя голова, она все еще кричала в далекой бурной реке, но это не имело значения. Медсестры немного поговорили. Задали вопросы о моих травмах ног. Всем было любопытно, на что это похоже. Я не знал. Я все еще был там. Я помню, как один врач оживленно рассказывал о трупе, который все еще находится в больничном морге, – это был байдарочник, утонувший неделю назад на Франклин-ривер. Он захотел осмотреть мою рану на ноге, которую уже зашили. У погибшего байдарочника, сказал он, словно разглядывая паука в бутылке, были точно такие же повреждения ног.

Угумм, сказал я, угумм.

В какой-то момент я стал этим байдарочником, холодным и мраморно-белым, в морге. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я становился просто собой, я был снова там, в западне водопада, кричал и тонул. Это было невероятно: я закрывал глаза и сразу же оказывался в другом мире. Боль была настоящей, холод был настоящим, вода, обливавшая меня с ног до головы, была настоящей, оглушительный шум стремнины – настоящим, я всегда был мокрым и продрогшим до костей, и ужас был абсолютным. Единственное, что не было реальным, – это больница. Больница была не более чем мучительным сном человека, погибшего в реке.

Ощущение, что я попал в западню, было не кошмаром, а неизбежной, вечной реальностью. Мой неконтролируемый страх был по своей природе неоспоримым знанием, таким же реальным для меня, как дверная ручка, которую вы поворачиваете, стул, на котором вы сидите, кровать, на которой вы лежите. Единственным выходом было открыть глаза и, открыв их, не закрывать. Я был в сухости, безопасности и тепле, я был жив, если бы только мог в это поверить. Я не мог. Следовательно, я умирал или был мертв, и то и другое представлялось мне гораздо более правдоподобным. Когда усталость наконец брала верх и я впадал в дрему, я начинал кричать и вопил до тех пор, пока мне не давали успокоительное, и я снова погружался в темноту, пока река не возвращалась. В какой-то степени я так и не избавился от этого ощущения. Воспоминания стали реже. Но они никогда не прекращались.