Чтение онлайн

И затем я резко погрузился в боль, в мучительную борьбу за то, чтобы держать голову под правильным углом. Я изо всех сил старался держать ее именно так. Я боролся за то, чтобы удержать себя. Так началась борьба между мной и моим телом. Но что-то внутри меня ломалось, я словно покидал свое тело, и с каждым разом возвращаться мне становилось все труднее.

Я воспользовался бременем существования, чтобы вернуться. Сокрушительное, карающее бремя жизни, невыносимая тяжесть реальности – я воспользовался всепоглощающей болью, которую каким-то образом оставил, чтобы она вернулась и прижала меня к мокрым черным камням, к ревущей стремнине, к острому, живому запаху насыщенного кислородом воздуха, чтобы попытаться не позволить тому, что не было мной и было мной, подняться и уйти. В этом была какая-то неизбежная легкость, а моя тяжесть, тяжесть всего мира и тяжесть моей боли казались уродливыми и глупыми по сравнению с ней. Оно все поднималось и поднималось, и почему бы этому, а вместе с ним и мне, не подняться? Легкость смерти казалась неопровержимым упреком этой тяжести.

Я старался не думать о маме и об отце. Я ощущал стыд, невыразимый стыд, как будто самим фактом своей смерти я совершил бы в отношении них акт некоего фундаментального, неизбежного предательства. Я поймал себя на том, что вызываю в памяти образ лица Дж—, чтобы оно стояло вместо воды перед моими глазами, хотя у нас с Дж— все было уже кончено, хотя на самом деле между нами было не так уж много чего, это милое лицо Дж— теперь стояло у меня перед глазами, словно вода, заливавшая мне лицо. Увидеть их, моих родителей, позвать маму было бы концом, и поэтому вместо этого я звал Дж— по имени, видел, как ее лицо заполняет небо, весь мир, и снова и снова звал Дж—, чтобы не позвать маму и не умереть. Позвать маму было бы так похоже на конец, что это был бы и впрямь конец, я не сомневался в этом тогда и уверен сейчас, спустя десятилетия, но я не мог признать, что это был конец, и я не мог позвать маму, и эта река, эти скалы… эта стремнина и узкие скалы вокруг нее должны были стать моей могилой.

И все же я знал, что это произойдет – и очень скоро.

От глухого рева вверху вода содрогнулась, и по мне пробежала волна дрожи. Я понял, что, должно быть, прямо над стремниной завис вертолет. Я знал, сам того не подозревая, что меня снимают для вечерних новостей. Или, возможно, П— сказал мне об этом. Глухой рев двигателя приблизился и удалился, а потом вернулся. Я и без того знал, что за историю они создают. Я уже видел такое слишком много раз. Очередная сенсация с печальным концом для вечерних новостей. Я не уверен, тогда ли именно я начал кричать, или это было невозможно, покуда я барахтался в воде. Думаю, я закричал или должен был закричать. Я был жутко испуган. Я боялся, что люди узнают об этом происшествии и станут думать обо мне хуже. Я был не тем, за которого мне хотелось, чтобы меня принимали, и даже не тем, за кого я сам себя выдавал. Я чувствовал, что на меня устремлены глаза всего мира, и в глазах этого мира я был перепуганным червяком, никем больше. Учитывая, что никто, кроме П—, не мог быть свидетелем моего унижения, странно, что меня это тогда волновало. Но я переживал. Возможно, мы никогда не перестаем переживать.

Когда река захлестнула мое тело, меня охватила паника. С детства я вылепил из себя, ребенка, абсурдный образ, который носил мое имя, но река все это смыла. Я был пустой ложью. То, что от меня осталось, было просто плотью. Я не был человеком. Я был испуганным животным, одиноко ожидающим смерти в капкане на человека. Я не мог себе представить, что могу умереть. Я не хотел умирать. Мне был двадцать один год. В двадцать один год ты что-то выбираешь для себя. Ты этим управляешь. Но я не контролировал ситуацию. Это смерть. Смерть выбрала меня. Меня мучило осознание того, что я умру таким образом, я прекрасно осознавал, что никогда больше не увижу людей, которых люблю, и что они никогда не увидят меня. Неправильность этой ситуации мучила меня, как будто я был за это в ответе. Теперь, после всех отчаянных усилий П—, я понял, что любая попытка освободиться была тщетной. Я не был храбрым или стойким человеком. Я поддался боли, которую пытался превозмочь. Река смыла с меня всякое достоинство. Страх поглотил меня. Это был страх, какого я никогда не испытывал, страх одновременно физический и духовный, опустошение, огромное, как вселенная, в которой я теперь исчезал. Река уносила меня прочь.

Силы П— были на исходе. Я чувствовал, что он слабеет, в его усилиях уже не ощущалось той грубой животной силы, как в его первых попытках меня спасти. Он, должно быть, находился на ранней стадии переохлаждения. Его первоначальный оптимизм по поводу того, что он сумеет меня освободить, сменился упрямым отказом сдаваться. Я почувствовал, как холодеет влажный воздух и темнеет вода. Свет покидал ущелье, и день сменялся вечерними сумерками. Я мог думать только о том, что скоро наступит ночь. Я хотел, чтобы это закончилось.

Я продолжал взмывать в небо, где ощущал себя в безопасности, не чувствуя боли и страха, и с каждым разом мне было все труднее вернуться обратно в свое измученное тело. Я предложил П—, чтобы его подтянули вверх по течению реки и чтобы потом он смог поплыть обратно и, нырнув под водопад, схватить меня за туловище и поволочь вперед с такой силой, чтобы сломать мне обе ноги. И когда у меня будут сломаны ноги, он, возможно, сумеет высвободить мое застрявшее в ловушке тело. Сначала он не понял, что я имел в виду. Он подумал, что я начал бредить. Возможно, моя придумка бы не сработала. Я даже не знаю, возможно ли это физически. Скорее всего, это была нелепая идея. Я лишь знаю, что это была единственная идея, единственная надежда, которая у меня оставалась. Времени в обрез. Мы были близки к концу, и нашей последней надеждой стала попытка вытащить мои ноги из ловушки. В конце концов, он признался, что не в силах ничего сделать. Вот тогда я ему это и сказал.

И только услышав свои слова, я понял, что это правда.

«Я умираю», – сказал я. Это были мои слова. Я не понимал, что происходит, пока не услышал, как я их произношу.

Я умирал.

Но, похоже, П— не воспринял всерьез того, что я сказал. Это очень странное чувство, когда ты начинаешь умирать, когда обнаруживаешь, что существуешь между двумя мирами, подвешенный между жизнью и смертью, и смерть бесконечно привлекательна, нежна, легка, и ты осознаешь, что что-то из тебя уходит.

«Я умираю», – повторил я еще раз.

И это было правдой. Во мне росла сила смерти, а сила жизни быстро убывала. То, что было мной, продолжало подниматься, и я больше не мог бороться ни с тяжестью реки, ни с этой тяжестью реальности, ни с этой растущей легкостью, которая уносила меня туда, где я не страдал. Каким-то образом до П— наконец-то дошло. И он снова исчез из воздушного кармана. Я понял, что он ушел, что он ничем не мог уже мне помочь – и, как бы он ни старался, это было выше его сил.

Я все еще видел Дж— и пытался удержать ее после того, как П— исчез, но потом и она тоже исчезла, и я очень долго оставался один, а дальше за стремниной, я знал, текла речка, которая довольно быстро расширялась и превращалась в большую реку, а затем в гавань, а затем в море. Я увидел реку во всей ее полноте и море во всей его бесконечности. Я хотел погрузиться в речной поток и слиться с морем. Это казалось необходимым, это казалось желанным. Это казалось надеждой, даже если на самом деле это было отчаянием. Я хотел, так или иначе, вернуться к реке и впасть в море. Я знал, что не могу оставаться там, где находился. Это было невыносимо. Еще одна секунда – это станет выше моих человеческих сил. Я ломался. Я разваливался на куски. Еще немного, и моего тела не станет. Я был готов вернуться в небо и в море.

Я услышал, как П— где-то рядом со мной сказал, что он сейчас еще раз попытается; значит, он не ушел, он все еще находился со мной, он вовсе и не исчезал. Но он очень ослаб. Он сделал все, что мог, и даже больше. Возможно, не так легко сломать чьи-то ноги. Возможно, так оно и есть. По сей день я понятия не имею. Что-то покидало меня, и я почувствовал, как что-то начало подниматься из меня, как отвязавшийся воздушный шарик. Как я ни старался, я не мог ухватиться за ниточку, я знал, что не смогу подтянуть эту странную штуку обратно. Все, что можно было сделать, чтобы спасти меня, было сделано. Я умирал и знал, что умираю. Я хотел, чтобы П— сдался и оставил меня. Я не хотел ни его суровой решимости, ни его нелепой надежды. Я не хотел больше боли. Я хотел умолять его оставить меня в покое, дать мне умереть. Но он и так уже много для меня сделал. Мне казалось неправильным говорить П—, что он не может попробовать, учитывая, что я очень скоро умру.

П— просунул руку под смятый стеклопластик застрявшего каяка. Он еще раз попытался сдвинуть его с места, как тщетно пытался это сделать в самом начале. Только теперь его силы иссякли. Огромное давление воды, наклон каяка, то, как он был зажат между камней, отсутствие хорошего упора для ног – все это делало задачу невыполнимой с того момента, как тяжелый корпус лодки зажал мне ноги. Я зашел слишком далеко, чтобы сказать ему, что все это бессмысленно. Но он не сдавался. И каяк чуть-чуть сдвинулся с места. Каяк, который несколько часов назад был не по силам ни ему, ни кому-либо другому, теперь, спустя несколько часов, когда он совсем выбился из сил, каким-то образом сдвинулся с места. А затем соскользнул обратно. Мои ноги оставались зажатыми, как в капкане. Я не был разочарован. Мои чувства притупились, замедлились, и у меня появилась другая цель, меня больше не беспокоило, что это невозможно. Это просто было так. Лодка сдвинулась с места, но недостаточно. И тогда П— предпринял новую попытку.