Чтение онлайн

«А если я сразу заявлю, что не желаю слушать никаких объяснений, что вы тогда сделаете?»

«Ничего. Ровным счетом ничего. Уйду несолоно хлебавши».

«Вы так быстро сдаетесь, господин Дагоберт?»

«Я не могу поступить иначе, поскольку законные методы борьбы мне недоступны».

«Пока мы с вами ходим вокруг да около, господин Дагоберт. Скажите прямо, в чем суть дела».

«Как я уже заметил, мне предстоит вести борьбу за справедливость».

«Со своей стороны я тоже могу заверить вас: я никогда не стану сознательно противодействовать торжеству справедливости или защищать неправду».

«Тогда мы легко найдем общий язык, графиня, хотя у меня есть основания полагать, что мои слова сильно вас ранят».

«Говорите же!»

«Есть причины полагать, что вы находитесь в этом замке не по праву».

«Странное заявление. У вас есть доказательства?»

«Нет».

«И вы думаете, что я откажусь от всех прав лишь на основании ваших слов?»

«Не совсем так, графиня. Когда я сказал, что у меня нет доказательств, я имел в виду, что их может быть недостаточно для суда, хотя лично я убежден в своей правоте. Решить проблему мы можем только в том случае, если вы захотите пойти навстречу добровольно. Ведь даже наличия веских доказательств может быть недостаточно. В судебном процессе у вас будет два серьезных преимущества. Во-первых, у вас есть средства вести его, а у ваших оппонентов нет. Во-вторых, срок давности дела давно истек».

– Меня удивляет, Дагоберт, – вмешалась Виолет, – что вы сразу продемонстрировали ей все свои слабые места.

– Это было сделано не без умысла, милостивая госпожа. С юридической точки зрения дело выглядело безнадежным. Пришлось делать ставку на психологию. Вас могло удивить и то, что я так долго ходил вокруг да около, прежде чем перейти к сути. На это тоже была причина. С первого слова я заметил, что графиня догадывается, к чему я клоню. Это давало мне психологическое преимущество. Дело осложнилось бы, если бы она ничего не подозревала. По сути, я имел дело с человеком, мучимым угрызениями совести, и мне нужно было время понаблюдать за ней. Затем я перешел прямо к делу.

«Я утверждаю, – продолжал я, глядя прямо в глаза своей собеседнице, – что вы не приходитесь графу Георгу Адориану и его супруге, урожденной графине Аварфи, законной дочерью. Ваш отец – Иоан Димитреску из Сармизегетузы, ваша мать – Олимпия, урожденная Аурелиано, та самая старуха, которую вы представили мне как свою кормилицу. Скажите по чести, графиня, вы же знали об этом?»

«Да».

«И давно?»

«Почти сорок лет. Час, когда я узнала правду, повлиял на всю мою дальнейшую жизнь. В девятнадцать лет я была счастливой невестой, вот-вот ожидалась моя свадьба. Олимпия – я до сих пор зову ее только так – боялась, что после замужества я отошлю ее прочь. Так бы и случилось. Чтобы избежать этого, она открыла мне долго хранимую тайну».

«И вы сразу поверили ей?»

«Да. Ее рассказ был правдоподобен, а если у меня и оставались сомнения, Олимпия развеяла их, указав на мое родимое пятно. Такое же было и у нее».

«Вы что-то предприняли тогда?»

«Что я должна была предпринять? Я вернула жениху данное им обещание, объяснив это тем, что не люблю его. Но поверьте, господин Дагоберт, я очень любила его. Просто я знала, что когда-нибудь настанет час расплаты. Теперь он настал, хоть и гораздо позже, чем я ожидала. Я хотела избавить своего супруга, себя и, возможно, наших детей от позора. Я воспитывалась в монастыре и решила туда вернуться. Это не было жертвой, я чувствовала в этом свое призвание. Видите, господин Дагоберт, я совершенно откровенна с вами. Скажите, как вы узнали об этой истории и какие доказательства можете представить?»

Я достал из кармана конверт с фотокарточками и сначала показал ей портрет графа Адориана. Графиня сразу узнала репродукцию с оригинального портрета кисти Ленбаха, висевшего у нее. Затем я передал ей для сравнения два других снимка: матери и сына из семейства Родевальдов. Графиня без колебаний признала поразительное семейное сходство.

«Этот молодой человек, – продолжал я, – чьего имени я не назову, как и он никогда не узнает вашего имени или имени своего деда, графа Адориана, поскольку в этом нет смысла, обратился ко мне, чтобы выяснить происхождение своей матери. Я провел расследование и выяснил следующее: у той женщины имеется свидетельство о крещении, подтверждающее, что 2 июля 1849 года Олимпия Димитреску родила девочку, нареченную Миленой. Четвертого июня того же года графиня Джеральдина родила дочь, названную Александрой. Олимпию взяли кормилицей в замок. Граф Адориан в это время отсутствовал: он сражался на стороне повстанцев. Графиня умерла спустя несколько недель после родов. Граф, так и не увидев ребенка, в октябре 1849 года был заключен в тюрьму, где провел много лет. После подавления революции положение венгерских дворян в этих краях стало шатким – среди местных крестьян продолжались брожения. Обитателям замка пришлось бежать в столицу вместе с маленькой графиней, для чего пришлось предпринять опасное путешествие в карете, занявшее целую неделю. Главный садовник Гершлагер, создатель этого великолепного парка, и его молодая жена бежали вместе со всеми. У них не было своих детей, а они так мечтали о ребенке. И вот Олимпия Димитреску отдала им свою дочь. Якобы свою. В тех обстоятельствах совершить подмену представлялось делом легким и безопасным. В новом окружении толком никто не различал двух младенцев. Оба были в возрасте нескольких недель, без ярко выраженных отличий. Кто бы заподозрил подмену, кто смог бы что-то доказать? Графиня, ведь так все и было, признайтесь?»

«Именно так, господин Дагоберт, и я восхищаюсь вашей проницательностью. Но как вы представляете дальнейшее развитие событий?»

«Честно говоря, графиня, я еще не составил четкого плана. Сначала мне хотелось познакомиться с вами. И вы, графиня, расстроили мои планы. Я готовился к борьбе, а вы меня обезоружили. Думаю, мое расследование окажется в надежных руках, если я положусь на вашу мудрость и доброту».

«Благодарю вас за столь лестное мнение, дорогой господин Дагоберт, а теперь, надеюсь, я смогу еще и назвать вас своим добрым другом. Поверьте, я не намерена уклоняться от справедливых обязательств. Изложите ваши предложения, и я по мере сил пойду вам навстречу. Прошу иметь в виду лишь одно: я старуха. Не делайте меня на склоне лет центром всеевропейского скандала. Я прошу об этом не только ради себя, но и ради чести семьи. Имя Адорианов пользуется уважением во всей империи. Я не хочу, чтобы его смешали с грязью, равно как и не желаю быть изгнанной с позором. Все остальное – на ваше усмотрение».

«Мне, пожалуй, не нужно заверять вас, графиня, что я и не помышлял о чем-то подобном. Моим клиентам, не подозревающим об истинном положении дел, вряд ли пойдет на пользу затяжной судебный процесс. Им не нужен дворянский титул. Мать – вдова пастора, которой вряд ли придет в голову мысль кичиться своим графским происхождением. Сын – типичный пасторский сын, который все равно не сможет настолько переменить свою жизнь, чтобы стать графом. Он часовщик».

«Странно, что именно часовщик!»

Мы поняли друг друга без слов. В этот момент мы оба подумали о тех деревянных часах под стеклянным колпаком.

«Он способный человек и добьется своего, – продолжал я. – Все, чего я хочу, – немного облегчить им жизнь».

«Об этом можно договориться, господин Дагоберт. Я вас внимательно слушаю».

«Один, возможно, неделикатный вопрос, графиня, но вы не поймете меня превратно. Я не знаю вашего финансового положения».

«Можете считать его благополучным, – ответила она с улыбкой, – даже очень благополучным. Но есть определенные ограничения. Вот как обстоит дело. Сорок лет я пользуюсь доходами с родового состояния. Как видите, я веду затворнический образ жизни и трачу не более десятой их части. Оставшаяся сумма ежегодно делится на три равные части. Одна часть идет на приумножение родового капитала. Я хочу, чтобы он не только сохранился, но и приумножился».

«Совершенно справедливо».

«Вторую часть жертвую церкви на благочестивые и благотворительные цели. Это тоже не подлежит изменению. Я связана обетом».

«А третья?»

«Третья – моя тайна. Вы, господин Дагоберт, первый и единственный, кому я ее открою. Сорок лет я жила в этой роскоши почти как преступница, с нечистой совестью. Вины на мне нет, но я стала соучастницей, ибо знала правду и молчала. Я всегда ждала того дня, когда меня прогонят прочь, и не хотела тогда впасть в нищету или зависеть от чужой милости. На этот случай я тайно откладывала деньги. Я имела на это право: они были честно сэкономлены. Вот эти сбережения, хотя слово „сбережения“, конечно, господин Дагоберт, не надо принимать буквально, теперь в нашем распоряжении».

«Хорошо, тогда мы можем перейти к обсуждению конкретных предложений. Я хочу обеспечить той женщине безбедную старость. Четыре тысячи марок в год избавят ее от забот. Скажите, графиня, найдется ли у вас сто тысяч марок для обеспечения этой ренты?»

«Да, господин Дагоберт, найдется и больше».

«Я еще не закончил. Нужно позаботиться и о молодом человеке. У него серьезные деловые планы, к тому же он страстно влюблен. Если мы поможем ему встать на ноги, то сделаем его счастливейшим из смертных. Я предлагаю выделить и ему сто тысяч марок».