Чтение онлайн

– Единственное, о чем беспокоилась Линдси, – какая роль ей достанется, и все остальные тоже. Сами понимаете. Меньше народу – меньше конкурентов.

– Но Райе вы сказали, что выступили в ее поддержку?

– Ну да. Естественно, она знала, что это не так, она и сама поступила бы так же.

Я сжал кулаки. Несмотря на пережитое унижение, его сияющий доспех самодовольства ни капли не потускнел.

– А Джонатан? Он что-нибудь говорил на собрании?

Артур склонил голову набок; что-то в его взгляде меня насторожило.

– Его там не было.

Он полез в кисет за табаком, начал скручивать новую сигарету. Мне нужно было выяснить, что ему известно о «Гамлете», что знают остальные. Если Райя действительно нездорова и обижена на нас с Джонатаном настолько, чтобы строчить порочащие комментарии, если она каким-то образом узнала, что мы сделали накануне премьеры «Гамлета», и намерена рассказать об этом миру, с «Оскаром» и карьерой можно попрощаться. Мне нужно было знать, но этот парень оказался хитрее, чем можно было предположить с виду, и не по годам циничен. Спрашивать в лоб было нельзя.

– Как думаешь, с Райей все нормально?

У Артура округлились глаза, словно вероятность того, что может быть иначе, не приходила ему в голову.

– Вы же с ней вроде встречались?

– Что?

– Она говорила, что встречалась с вами. После сессии вопросов и ответов на кинофестивале. Мы тогда решили, что она врет, но если… – Он наставил на меня палец с многозначительным видом. – Вы поэтому интересуетесь?

– Я никогда ее не встречал, – сказал я громче, чем хотелось бы. – Когда это было?

– На первом курсе, два года назад. После выхода «Американского гнева», кажется.

Я действительно был на Лондонском кинофестивале после съемок «Американского гнева». Это был умный фильм, и мы надеялись, что эта роль станет моим Аттикусом Финчем [542] , но критики сочли картину выше популярных кинопремий. Я всегда старался думать о зрителях, но со временем возненавидел то, как меняется кинематограф под влиянием их вкусов, и был невысокого мнения о киноманах. После выступления я, скорее всего, постарался как можно скорее покинуть здание Британского института кино и укрыться в отеле. Если в тот момент меня перехватил кто-то из фанатов, я вполне мог повести себя некорректно.

– И что она рассказывала о нашей встрече?

Ухмыляясь, Артур отвел взгляд.

– Вот ты где!

Ко мне подскочила Несс. Эмбер следовала за ней по пятам, волоча за собой чемоданчик для ручной клади.

– Я уж думала, ты решил поступать заново. – Она перевела взгляд с меня на Артура и с подозрением принюхалась. – Британская академия ждет.

Придя в себя, я в замешательстве обнаружил, что лежу под восточным покрывалом в маленьком зимнем саду, примыкающем к кухне, очевидно, принадлежащей Джонатану Дорсу. Я проснулся в поту, и первым моим порывом было отделиться от мебели, чтобы ничего не запачкать. Но подняться оказалось не так-то просто. После некоторых усилий мне удалось сесть, обернувшись покрывалом; в таком положении он меня и обнаружил.

– Я готовлю ужин, – сказал он своим звучным голосом, и я представил себя на попечении огромного журавля с исполинским размахом крыльев. В моем воображении Джонатан обитал в большом сером особняке, обставленном по-спартански, и на манер чеховских дворян попивал в саду чай из самовара, размышляя о бренности бытия. Оказалось, что он живет в маленькой городской квартирке с небольшой террасой. С потолка кухни свисали гроздья сковородок с толстыми донышками; между ними, как связки бананов, выглядывали столовые приборы. В гостиной стояло пианино и телевизор, окруженный башнями из видеокассет. Вдоль стен тянулись книжные шкафы, но книги валялись где попало, громоздились шаткими кипами под странными углами. У окна стопки книг доходили до середины рамы, и в комнате царил полумрак.

После горячей ванны мне слегка полегчало. Хотя из зеркала на меня глядел пепельно-серый тип с восковой кожей, я не мог перестать улыбаться. Джонатан нашел меня разбитым, подобно Гамлету, и привез к себе домой, в святая святых, чтобы вернуть к жизни. Это была судьба; тот религиозный пыл, который он вдохнул в меня при первой встрече, был пророчеством о спасении, а сегодня это пророчество исполнилось.

За ужином, состоявшим из овощного пирога с карри, Джонатан рассказал, что накануне нашел меня без чувств на кладбище за Церковью и отвез бы в больницу, если б не канун Рождества. Только когда он съязвил по поводу малютки Тима [543] , до меня наконец дошло, что я делю с Джонатаном рождественский ужин. Он пил бренди из графина – мне не предложил.

– Как самочувствие? – спросил он после ужина. Я встретил его взгляд и расхохотался. Джонатан улыбнулся, и на секунду показалось, что он тоже сейчас рассмеется. Не знаю, что меня так рассмешило: может, его участие, а может, то, что он произнес эти слова тем же тоном, какой использовал на занятиях после упражнений. Мой смех начал принимать истерические нотки, и я схватился за коленку, чтобы успокоиться, а когда взял себя в руки, извинился.

– Ты живешь у Нины?

Я кивнул и представил, как он звонит ее родителям, чтобы те меня забрали.

– Но возвращаться туда не хочешь. – Он нагнулся задуть свечи в центре стола. – Я спать, – сказал он и указал на диван, где я проснулся. Тот уже был застелен свежим бельем.

Вот так и вышло, что неделю до Нового года я провел у Джонатана.

Первые пару дней мог только отлеживаться: любая физическая активность вызывала жесткие приступы кашля, и, хотя Джонатан подобрал для меня целую коллекцию кассет, сосредоточиться ни на чем не получалось: казалось, мозг упекается, как кусочки фруктов в сотейнике. На третий день мы приступили к работе над пьесой. Начали с читки: я был за Гамлета, Джонатан – за всех остальных. В его исполнении текст звучал невероятно. Он на одном дыхании зачитывал огромные фрагменты, а его голос, обычно бесцветный, пульсировал внутренней энергией, которую он выпускал микроскопическими дозами в самые напряженные моменты, достаточно редкие, чтобы всякий раз вызывать мурашки.

Время от времени мы прерывались, чтобы обсудить, на каком этапе эмоционального пути находится Гамлет. Это были открытые, вдумчивые беседы: Джонатан то и дело поднимался с места, чтобы принести какое-нибудь эссе, рассказывал о прошлых постановках и родовых муках, через которые проходили великие исполнители этой роли: Гилгуд, Ричард Бёртон, Марк Райлэнс. Вечером мы поужинали рыбным рагу, и Джонатан ушел к себе, но я никак не мог заснуть. Впервые в жизни я чувствовал такое понимание со стороны взрослого человека. Он видел во мне равного, не просто равного – напарника. Меня словно вернули из мира мертвых.

На следующий день мы отправились на прогулку по Хампстед-Хит. На пустой детской площадке он отправил меня десять минут качаться на качелях в одиночестве, прислушиваясь к ощущениям. Через пару минут в голову полезли воспоминания: как мы с Ниной гуляли по вечернему Бекслихиту, как перелезали через забор на детскую площадку и она учила меня делать «солнышко» и как в высшей точке казалось, что я вот-вот упаду. Потом вспомнилось, как в детстве я свалился с горки и, захлебываясь слезами, нянчил запястье, озираясь в поисках мамы, а ее нигде не было. Все глубже проваливаясь в воспоминания, я чувствовал, как во мне растет то самое упоение одиночеством, к которому Джонатан подталкивал меня уже давно, но которое до сих пор от меня ускользало.