Чтение онлайн

Хиллари не знала ничего о ее прошлом. Зато она знала кое-что другое: едва войдя в музыкальный класс, где ее уши немедленно подверглись жестокому нападению со стороны одинокого неумелого флейтиста, она поняла, что учительница — дама с характером.

У музыканта, девятнадцатилетнего парня, который тщетно пытался извлечь из себя правильное дыхание, а из флейты — что-то помимо диссонанса, не было никаких шансов.

— Во имя всего святого, прекратите!

Голос резал как стекло — интонации его явственно говорили о принадлежности говорящей к «приличному обществу», что, впрочем, отнюдь не мешало ей самым недвусмысленным образом выражать свое мнение об услышанном.

Студент побагровел и опустил флейту.

— Скажите, мистер Ансвара, вы хотя бы час занимались за то время, что прошло с нашего последнего урока? — грозно спросил голос.

Юный турок (или не турок, а представитель любой другой национальности, обогатившей генетический пул человечества иссиня-черными волосами, прямым носом и черными как уголь глазами) отвел глаза и с видом провинившейся овцы проблеял что-то себе под нос.

— Полагаю, что нет, — снова хлестнул голос, в котором теперь звучала насмешливая покорность судьбе. — Ступайте и занимайтесь. После того как позанимаетесь, приходите снова. На сегодня с меня довольно.

Впрочем, несмотря на резкость, голос звучал вовсе не зло. Казалось даже, что преподавательница каким-то образом отпускает незадачливому студенту его грехи. Мастерский психологический ход — Хиллари, которая сама знала толк в таких вещах, подавила желание зааплодировать.

Юноша покраснел и убрался восвояси — лишь на лице его промелькнула мимолетная грустная улыбка. Но в ней была не горечь унижения, не раненая гордость и даже не стыд, а лишь искреннее сожаление, какое приходит, когда знаешь, что подвел себя и того, кого уважаешь. Да, эта улыбка многое говорила о педагоге.

Он со вздохом протиснулся мимо, а Хиллари вошла, в тот же миг угодив под испытующий взгляд темно-карих глаз. Доктору Молли Фэйрбэнкс — именно так значилось на двери музыкального класса — на вид было лет пятьдесят с лишком. Седые волосы со стальным отливом она убирала в небрежный — фирменный небрежный, как решила Хиллари, — пучок, длинное нервное лошадиное лицо было совершенно лишено косметики.

— Кто вы такая? — резко спросила учительница тем тоном, заслышав который самая невоспитанная собака послушно идет к ноге, не осмеливаясь даже рыкнуть. Заскулить — да, возможно, но не рыкнуть.

— Я из полиции, доктор Фэйрбэнкс, — в тон ей ответила Хиллари, не враждебно, но так, что любой собаковод признал бы и одобрил и эти интонации.

Ей показалось, что на лице собеседницы мелькнула улыбка одобрения.

— А. Полагаю, ваше появление связано с Евой? — спросила она. Мгновенный переход к делу, без вступлений и экивоков, не удивил Хиллари. Но почему в голосе учительницы ей почудилась боль?

— Да. Вы хорошо ее знали?

Молли Фэйрбэнкс собрала ноты флейтиста и сложила их в папку. Выдвинула ящик небольшого шкафа, убрала папку туда. Сложила пюпитр, на котором стояли ноты, и прислонила его к стене.

Все это время Хиллари стояла молча и не шевелясь. Учительница сдержанно наклонила голову.

— Да, я знала ее довольно хорошо.

— На чем она играла?

Молли Фэйрбэнкс моргнула.

— На гобое, — быстро ответила она. Слишком быстро.

И Хиллари поняла, что она лжет. Ее убеждали в этом две вещи: во-первых, чутье следователя, а во-вторых, то, что она уже достаточно неплохо представляла себе Еву Жерэнт. К чутью она относилась с некоторой настороженностью — интуицию к делу не пришьешь, да и заводит она порой совсем не туда. Но Ева Жерэнт ни за что не стала бы играть на гобое. Для француженки из Лилля этот инструмент был слишком зауряден. Нет, она выбрала бы что-нибудь дерзкое, сексуальное. Например, тенор-саксофон. Или электроскрипку, как у рок-звезд. Или пошла бы по строгой классике — виолончель, контрабас. Инструмент, который позволяет отдаться порыву.

Но не гобой, нет, не гобой.

Зачем же учительница лжет?

— Должна признаться, что не могу представить ее себе с гобоем, — спокойно сказала Хиллари и с удовольствием заметила быстрый взгляд, который, прищурившись, бросила на нее собеседница.

Потом во взгляде возник гнев — это Хиллари тоже очень хорошо понимала. Молли Фэйрбэнкс не любила лгать. Ложь не сочеталась с ее представлениями о себе.

А потом Хиллари почувствовала, что собеседница ее побаивается.

Вот это уже было интересно.

Да, обычно разговор с полицией — дело в жизни большинства людей редкое — заставляет расспрашиваемого насторожиться, однако настороженности этой обычно сопутствует тень любопытства, нотка интереса, толика напускной храбрости.

Страх этой женщины был гораздо глубже. У него были причины. И от этого Хиллари стало совсем уж интересно.

Ну-с, пугать так пугать.

— Вы ведь, кажется, концертировали? — спросила Хиллари — разумное предположение, учитывая ситуацию. Она знала, что колледжи Оксфорда, даже те из них, что не имеют к университету никакого отношения, предпочитают нанимать лучших из лучших. Простая логика, но и без того насторожившийся подозреваемый услышит в ней угрозу, которой на самом деле нет.

Молли Фэйрбэнкс рассмеялась. Смеялась она как лошадь. И кажется, не особенно боялась угроз. Видимо, она была из тех, кто быстро приходит в себя.

— Боюсь, что в Альберт-холл меня не приглашали, — кратко ответила она, с подкупающей честностью подведя итог своей жизни.

Хиллари кивнула.

— Вы были хороши ровно настолько, чтобы понимать, что этого мало. Наверное, это больно, — негромко сказала она.

Карие глаза прожигали ее насквозь, как лазеры. Страха как не бывало. Только решимость и вызов.

— Психологический ход, верно? Нынче полицейские любят разыгрывать из себя Фрейда, не так ли?

— Почему же сразу Фрейда, — автоматически огрызнулась уязвленная Хиллари. — Тогда уж Юнга. На худой конец — Ницше.

И тут они вдруг обе рассмеялись.

— Хотите чашечку кофе? Я держу у себя банку растворимого и чайник, — предложила Молли. — Это, конечно, строжайше запрещено правилами, но студенты не осмеливаются выдать меня на расправу.

В это Хиллари поверила сразу и с благодарностью приняла очередную за сегодняшний день чашку кофе.

Кофе много не бывает.

— Расскажите мне о Еве, — попросила она, устраиваясь на высоком табурете и глядя, как пальцы с широкими костяшками насыпают в чашку кофе и сахар. Учительница стояла спиной, и Хиллари была хорошо видна затвердевшая спина и напрягшиеся лопатки.

Значит, она попала в десятку. Молли Фэйрбэнкс и погибшую девочку определенно что-то связывало. И уж точно Ева не была для нее одной из многих.

Но если Ева Жерэнт приходила сюда не за уроками музыки, то зачем?