Чтение онлайн

Больше всего мне интересен молодой человек напротив. Ему двадцать пять лет – думаю, так оно и есть. Больше он ничего о себе не рассказывал. Он подтянутый и загорелый. На правом плече вытатуировано женское имя. Позже я объясню ему, почему не стоило делать такую татуировку.

Никогда в жизни я не открою этим людям самой главной информации о себе. Что я замужем за агентом ФБР, что в обычной жизни я – учительница младших классов, которую мамы восхваляют за умение вести классный журнал и дар пробуждать храбрость в самых застенчивых детях. А моим ученикам нравится пес Барфли и трехногий кот по имени Сосис. Каждый понедельник они с нетерпением ждут, какую же фотографию я повешу на доску, чтобы мы все вместе могли придумать историю, которая за ней кроется.

Я поменяла имя, поэтому никто больше не решает за меня, кто я такая.

Моя любовь к Энди так сильна и глубока, что иногда пробуждает во мне давнюю скорбь по сестре.

Он знает, что я открыла группу поддержки для людей, у которых родной человек погиб насильственной смертью.

Однако он не знает, как именно устроена группа. Как люди меня находят. Он не догадывается об оборудовании, которое хранится в большом запертом ящике в багажнике моего пикапа.

Энди знает, что я основала благотворительный фонд для детей, у которых убили одного или обоих родителей.

Он не спрашивает, откуда у меня деньги.

Четыре года назад, незадолго до того, как полиция наконец обыскала лесную хижину Карла, я наняла двух техасских ребят. С помощью охотничьих собак они тщательно прочесали все владения. Я доверяю собачьему нюху. И умению техасских ребят держать рот на замке. Никаких трупов они не нашли. Полиция тоже. Разумеется, Карл не настолько прост. Поэтому я продолжаю игру, хоть и без него.

Единственная интересная находка обнаружилась в колодце. Ребята притащили на крыльцо большой и очень тяжелый мешок (нести пришлось вдвоем). Когда они ушли, я его вскрыла. И рассмеялась. Внутри лежали золотые слитки.

Я до сих пор возвращаюсь в тот лес.

Почти всегда – не одна.

В компании двух девочек-призраков.

Или незнакомцев, которые меня находят.

Напоследок я еще раз окидываю взглядом собравшихся.

И задаю последний вопрос:

– Готовы к тренировке?

Ступени были слишком крутыми для девочки, которая по стеночке спускалась в подвал. Перил не было, только отвесный обрыв во тьму и бетонный пол внизу, о который я расшиблась бы.

Все, что от меня требовалось, – вытащить белье из дребезжащей стиральной машины у подножия лестницы и, цепляясь за стенку, подняться обратно.

Мне ни в коем случае нельзя было исследовать сокровенный и жутковатый хаос подвала или черную книжицу размером примерно восемь на десять и толщиной в два дюйма, которая закрывалась на защелку. Щелчок эхом отразился от заросших плесенью стен, когда я ее открыла.

Нельзя сказать, что в детстве я отличалась особой храбростью. Боялась американских горок, делать сальто назад, фильмов ужасов и даже стены за кроватью. Ночью, когда мама выключала свет, я стучала по стене кулаком, чтобы убедиться в ее прочности. Сестра сдала меня, и мама ограничила мои упражнения пятьюдесятью ударами – немало, но мне не хватало. Я была уверена, что рано или поздно во сне просочусь сквозь стену, и никто не узнает, куда меня забросило.

И все же несколько раз, когда я оставалась дома одна, а стиральная машина замолкала, я открывала дверцу из кухни на лестницу и спускалась, рискуя свернуть шею.

Я поднимала фонарик с верхней ступени. Сердце выпрыгивало из груди. Легкие заполняли запахи земли и гнили. Я кралась сквозь подземный мир, вырубленный в склоне хребта Вирджиния, в полной уверенности, что это и есть та самая преисподняя, о которой любят упоминать взрослые. Трещина от удара молнии в грязном бетонном полу наглядно свидетельствовала, как отчаянно колотили в пол проклятые души, пытаясь вылезти наружу.

Я пробиралась в центр подвала, осторожно переступив трещину. Вставала на цыпочки и рукой болтала над головой, пока не чувствовала щекотное касание лески, свисавшей с потолка.

Я тянула за нее, голая лампочка рассеивала тени, и мне казалось, будто я нахожусь в голове у мамы. Именно здесь она писала портреты и цветные кляксы на деревянных мольбертах, чистила объективы и свой пистолет, здесь люди, подобно призракам, проявлялись на бумаге прямо из неприятно пахнущих растворов, здесь по стенам висел ее старый садовый инвентарь с крупными зубьями.

И здесь же, в старом сундуке, мама хранила страшный фотоальбом. Книгу ужасов. Книгу печали. Книгу смерти. Книгу о мертвецах. А моя мама стояла по другую сторону объектива.

Мать-одиночка, она разрывалась между бесчисленными работами, за которые она бралась, чтобы свести концы с концами. Официантка, парикмахерша, продавщица на складе лесоматериалов, буфетчица. Горничная, секретарша, оператор автопогрузчика, помощница сантехника, модель в автосалоне.

Она была прекрасной синеглазой Золушкой, которая постоянно опаздывала на работу, до волдырей натирала хорошенькие ножки дешевыми неудобными туфлями не по размеру и гадала по ладони в обеденный перерыв. Работодатели, мгновенно подпадавшие под ее обаяние, с той же скоростью в ней разочаровывались.

В год, когда мне исполнилось десять и все пошло наперекосяк, она подрядилась работать фотографом в окружном морге. Мама снимала людей, начиная с того места, где они умерли, и до стола, на котором коронер копался в их внутренностях. Когда я впервые увидела снимок крупным планом зашитого Y-образного разреза на белой волосатой груди, то подумала, не означает ли он первую букву имени умершего в небесной перекличке, как в гимне «В час, когда труба Господня» [531] .