Чтение онлайн

Я знала Клэр, учившуюся на класс младше, и помнила двух старших сестер, которые уже окончили начальную школу, — высоких, худеньких, здорово игравших в нетбол [516] . Все они носили на школьной форме золотые значки: крохотные детские ножки. Когда я спросила Клэр почему, она объяснила: во-первых, католический символ, а во-вторых, других украшений мистер Чизхолм носить не разрешает.

— Жаль, нет у меня братьев и сестер, — вздохнула я. — Мама до меня потеряла нескольких детей.

— А-а. — Доми кивнул, хотя ни он, ни я не представляли, что значит “потеряла”.

— У меня в Австралии две двоюродные сестры, — продолжала я, — но мы с ними не видимся.

— У тебя могут еще быть братья и... — Доми осекся. — Прости, ерунду ляпнул. Прости.

— Ничего. Наверное, папа мог бы снова жениться.

Никогда прежде я об этом не думала, и сразу же захотелось взять свои слова назад.

Вышел из сарая мистер Армстронг, подбросил в огонь еще мусора. Пламя взвилось ввысь.

— Разве этому вас учили в школе Святого Михаила? — вопрошала миссис Прайс, когда мы вернулись. — Думаете, вы поступили нормально, по-христиански? — Игрушечный пистолет лежал у нее на столе, и она тыкала в него пальцем.

Карл стоял перед классом, повесив голову.

— Нет, миссис Прайс, — ответил он.

— Мы не насмехаемся над чужими страданиями, никому не тычем в лицо его горем.

— Нет, миссис Прайс.

— Даже не знаю, что тебе сказать. Просто нет слов. — Взяв в руки игрушечный пистолет, миссис Прайс двинулась к выходу. — Подождите.

Все мы знали, что это значит, и вскоре она вернулась, а с ней мистер Чизхолм. Мистер Чизхолм с ремнем.

Мелисса заплакала и отвернулась к окну. Эми зажмурилась. А я смотрела.

— Какой рукой ты пишешь? — спросил мистер Чизхолм.

— Левой, — ответил Карл.

— Тогда протяни правую. Мы не садисты, сам понимаешь. Нам лишняя жестокость ни к чему.

Карл протянул правую руку. Миссис Прайс сидела на стуле у доски, там, где ее не мог задеть ремень. Она скрестила ноги, руки ее покоились на деревянных подлокотниках.

— Сколько ты раз выстрелил? — спросил мистер Чизхолм.

— Гм... шесть? — засомневался Карл.

— Допустим, шесть.

Послышался свист ремня, похожий на вздох, и удар по ладони. Я думала, Карл не дрогнет — он всегда был такой смелый, — но с первым же ударом он сморщился, из глаз брызнули слезы.

— Как маленький! — фыркнул Джейсон Асофуа. — Нюни распустил!

Директор замер.

— Прости, что ты сказал?

— Ничего, мистер Чизхолм, — отозвался Джейсон.

— Тоже ремня захотел?

Джейсон покачал головой.

Свет из окна отражался в узких очках мистера Чизхолма, и глаз его не было видно. Он вновь поднял руку, замахнулся ремнем, словно бичом, и хлестнул Карла по ладони. “Два”, — считала я про себя.

На третьем ударе Карл отдернул руку.

— Ну же, не трусь, — велел мистер Чизхолм. — Ты ведь тоже хочешь скорей с этим покончить, как и я. Ну вот, другое дело. Молодчина.

Три. Четыре.

Карл рыдал, плечи его вздрагивали.

— Почти все, — сказал мистер Чизхолм.

Пять.

— Потерпи еще чуточку, Карл, — подбодрила со своего места миссис Прайс.

Карл снова протянул руку.

Шесть.

— Ну вот и все, — сказал мистер Чизхолм. — Садись.

Эми подставила Карлу стул. Правую руку Карл придерживал левой, и в складке кожи алела полоска крови.

— Занесите в журнал, миссис Прайс, — распорядился мистер Чизхолм, и миссис Прайс записала проступок Карла, наказание и дату — таковы были правила.

Дома я сполоснула отцовский бокал из-под виски, оставшийся с вечера, убрала в сервант почти пустую бутылку, свернула газету с обведенными в кружок некрологами. Дальше по коридору, в белой ванной комнате без окна, в зеркальном шкафчике хранились лекарства, так и не пригодившиеся маме. Теперь нужно было перетрясти все гремящие пузырьки с таблетками, от которых под конец почти не было толку, да побыстрей, пока не вернулся из лавки отец. И все равно я сначала сделала себе три бутерброда с сыром и пастой веджимайт — я умирала от голода. Затем вытерла пыль и пропылесосила в гостиной, хоть там на самом деле было чисто, а потом взялась за окна. “Старайся, чтобы папе дома было уютно” — таков был мамин завет, и мне казалось, если я буду поддерживать порядок, отец приведет в порядок свою жизнь. Бросит пить. Станет прежним. Когда я вскарабкалась на стремянку, чтобы дотянуться до самого верха окна в гостиной, то вдали засинел клочок залива — наш вид на океан, шутила мама. Возможно, и не стоит рыться в зеркальном шкафчике, я ведь ничего не обещала миссис Прайс? Я брызнула на стекло моющее средство и вытерла куском своей старой пижамы. Слоны и кролики — совсем малышовый рисунок! Внизу на стекле была защитная наклейка, от жаркого солнца она уже начала отрываться. Вор, берегись! — гласила она. — Ценности в этом доме помечены невидимыми знаками и будут сразу же опознаны полицией!

Однажды, когда мама болела, к нам постучался продавец защитных наборов.

— Такая женщина, как вы, наверняка заботится о безопасности семьи, — сказал он маме.

— Для чего это? — спросила она. — Нам некогда.

Она стояла на пороге в расшитом бабочками халате и стоптанных старых шлепанцах, которые ей почему-то казались удобнее тех, что мы с папой ей купили. По всему было видно, что спешить ей некуда. Волосы после химии у нее отросли седые, жесткие и торчали под невозможными углами. Я притаилась в глубине коридора, надеясь, что гость меня не заметит, не подумает, что я дочь этой женщины, совсем не похожей на чью-то мать.

Мне стыдно за этот поступок, хоть есть за мной и худшие грехи.

Продавец показал ей набор. Всего за двадцать долларов, сказал он, можно купить невидимый маркер и три наклейки...

— Двадцать долларов? — перебила мама. — За какой-то фломастер? Слишком дорого.

— В набор входят еще и наклейки, — уточнил коммивояжер, — они светятся в темноте, и воры увидят даже ночью. Напишите на всех ценностях личный код, и даже если их украдут, то в полиции опознают.

— Как?

— Проверят под специальной лампой.

— Черного света?

— Именно.

— Для начала их нужно найти.

— Само собой, — кивнул продавец. — Дело в том, что наклейки отпугивают воров, значит, вас почти наверняка не ограбят. А маркер, скажем так, для подстраховки.

Мама после этого подписала в доме все: телевизор, телефон, лампы и вазы, кофейный столик, пылесос, швейную машинку, проигрыватель, пластинки. Если она не спала и не смотрела в пустоту, одурманенная лекарствами, ее переполняла нездоровая энергия и она блуждала из комнаты в комнату в поисках непомеченных вещей. Папа сказал — пусть делает что хочет, у нее мысли путаются от лекарств.

— Раз ее это радует... — вздыхал он.

К тому времени я уже не знала, как с ней разговаривать; она говорила невпопад, повторяла одно и то же, а иногда, казалось, беседовала с кем-то невидимым. В призраки я, конечно же, не верю.

— Разве не странно это, когда возвращаешься? — рассуждала она вслух. — И по земле идешь как по воде? — Одно время она спрашивала у меня, где Алекс — ее брат, умерший от менингита, не дожив до двадцати, — а потом стала повторять: “Я дома, дома”.

А однажды среди ночи, часа в два-три, я услышала, как отец разговаривает с ней в гостиной, умоляет отложить маркер и идти спать.