Чтение онлайн

— Я не ребенок, Нил, — огрызнулась она. — Не указывай мне.

— Тебе нужен отдых, родная.

— Скоро отдохну, впереди у меня вечность.

— Не говори так.

— Можешь больше не притворяться?

Через месяц она умерла.

Нас ни разу не грабили — может быть, наклейки все-таки помогли.

Я стерла со стекла последние капли моющего средства и пошла в гараж. Там отец приводил в порядок вещи на продажу — перетягивал стулья, чинил сломанные комоды. Восстановить он мог что угодно: прожженное, отсыревшее, выгоревшее, гнилое. Меня восхищала в нем эта способность. Я заглянула в шкаф, отодвинула бутылки льняного масла и скипидара — а там две бутылки виски! В то время они попадались по всему дому, в самых неожиданных местах, но я их не трогала и отцу ничего не говорила. Это ненадолго, сказал он мне однажды, сидя за рюмкой. Скоро, совсем скоро он бросит, потому что станет незачем. Я закрыла шкаф, порылась в ящиках под верстаком, набитых наждачной бумагой, стальными ершиками и брусками воска. И вскоре нашла то, что искала, — лампу черного света.

Вернувшись в дом, я задернула в гостиной шторы внахлест, закрыла дверь в коридор. Почти полная темнота.

Включила лампу черного света.

Сама не знаю, что я ожидала увидеть — просто найти мамины следы, узнать, что в доме она хотела сберечь. И вот он, код, который посоветовал продавец, выведен ее четким почерком внизу на телевизоре: наш телефон и год — 83. И на проигрывателе, и на крышке кофейного столика с обратной стороны — сияет в луче лампы нездешним бело-сиреневым светом. Мне вспомнилась пустая келья сестры Брониславы. Моя потерянная ручка с корабликом, выплывавшим из пролива в открытый океан. Вещи — это важно, еще как важно, они напоминают нам о том, кто мы есть. Когда я вылезала из-под стола, луч метнулся, высветив кое-что еще. Слова. Даже целые предложения. Лежа на спине, я стала водить лучом по строкам.

А долгая ли зима? Головку ей поддержите. Видите, как она болтается, словно на стебельке? Когда он подбросил монетку, она сверкнула над нами серебряным мотыльком. Кто там стоит в дверях? Алекс, Алекс, отдай. Моя очередь. Решка. Орел. Решка. Слишком дорого. Слышу, как бьется сердечко малыша. Я дома. Есть хочешь? Я дома.

Почерк мамин, но торопливый, буквы какие-то расхлябанные. Я снова проверила телевизор, проигрыватель и нашла еще строки. И сзади на обогревателе, и на подставке торшера, и на стене, когда отодвинула тяжелый комод в стиле ар-нуво.

Да ну, не разгорятся, совсем зеленые. Мы не сами себя создали. Зеленые, вдобавок сырые. Создать нас мог только Бог. А значит, все мы Божьи, все принадлежим Ему. Пробили мне руки-ноги, пересчитали все кости. Запекать до сухой шпажки. Элизабет Селина Крив. Элизабет Селина Крив. Смотри: ничего, только дым.

Всюду, куда ни направишь луч, новые письмена. На дне старого пароходного кофра, на обратной стороне венецианского зеркала над камином, за книжными полками и на книгах тоже. Я искала в столовой, на кухне, в спальне, в ванной, в прихожей — ни одной комнаты мама не пропустила. Писала даже на плинтусах за шторами, хотя там, куда попадал солнечный свет, строки выцвели и фразы обрывались на середине. Исчезли буквы и там, где часто трогали руками: на донышках ваз, которые я ставила на ладонь, когда стирала с них пыль; на уголках конвертов от грустных отцовских пластинок; на кулинарной книге, что я несколько раз в неделю брала с полки, ища, чем бы порадовать отца, высматривая новые блюда, которые мама никогда не готовила. Я только сейчас поняла, что после маминой смерти мы месяц за месяцем стирали надписи. Откуда нам было знать, что мы творим? И все же я мечтала вернуть каждую утраченную букву. Я узнавала отдельные фразы — обрывки церковных гимнов и молитв, излюбленные мамины словечки, ее полное имя. Другие я расшифровать не могла — судя по всему, воспоминания. Воспоминания и страхи.

Будет больно? Не забуду ли, кто я? Держись крепче за цепи и толкайся ногами — назад, потом вперед, в небо. Если умирает нищий, звезда с неба не сорвется. Я хотела ту, у которой глаза открываются и закрываются, но мне купили другую, попроще, с открытыми глазами. Отец Магвайр говорит, что все мы рождаемся безгрешными, но потом неизбежно грешим. Какая же ты умничка! Так холодно было на палубе, когда мы пересекали пролив. Я вцепилась в борт, ноги подгибались. Веллингтон далеко за кормой. Воздух пропитан влагой. Кто здесь? Кто здесь?

Скоро вернется отец. Я спрятала лампу черного света под кровать, за край покрывала с Холли Хобби. Затем бесшумно, будто опасаясь, что меня услышат, прокралась в ванную. Бледно-голубой мамин халат качнулся на крючке, когда я открыла дверь.

В зеркале на дверце шкафчика я выглядела старше и впервые узнала в своем отражении мамины черты — пухлую верхнюю губу, темно-синие глаза, прямые рыжеватые волосы. Провела пальцами по щеке, спустилась к ключице, к груди. Права Эми, мне нужен лифчик — и нужно, чтобы кто-то сводил меня в магазин “У Джеймса Смита”. Что вообще надо спрашивать в таком магазине?

Я открыла шкафчик. Мамины лекарства стояли на верхней полке над отцовской щеткой, расческой и одеколоном “Олд спайс”. Никто не узнает, уверяла я себя. Никто не хватится. Коричневые пузырьки позвякивали, когда я шарила в поисках нужного: морфина сульфата. Лекарство я спрятала поглубже в школьную сумку, на завтра. Для миссис Прайс.

Перед вторым уроком Рэчел Дженсен села за парту со слезами: у нее украли клоуна Рональда Макдональда.

— Он у меня в сумке был, — рыдала Рэчел. — На цепочке.

Пропадали вещи и у других: брелок с коалой, четырехцветная ручка, физкультурные шорты, пакетик изюма из коробки с завтраком. Мы не знали, кому здесь можно доверять.

— Дело серьезное, люди, — сказала миссис Прайс. — Ясно, что вор останавливаться не намерен. Всех вас очень прошу не оставлять в сумках ничего ценного — с точки зрения вора.

— Надо бы сумку Эми проверить! — выкрикнула Рэчел. — У нее еще ни разу ничего не пропадало!

— Правда, Эми?

Эми кивнула.

Миссис Прайс, не сказав ни слова, вышла в коридор.

— Не волнуйся, — шепнула я Эми.

— Да не волнуюсь я! — Эми сердито сверкнула глазами.

— Прости, Рэчел, нигде не нашла, — сказала миссис Прайс, когда вернулась.

— Наверное, она его припрятала где-нибудь, — предположила Рэчел. — Воровка паршивая.

Тут Брэндон крикнул с задней парты:

— Миссис Прайс! Сьюзен — она поранилась!

Миссис Прайс подбежала, заглянула в аквариум с аксолотлем.

— Сьюзен порезала лапку обо что-то острое, — сказала она. И заглянула за глиняный горшок. — Люди, — спросила она, — откуда у Сьюзен в аквариуме дохлый краб?

Карл глянул на меня, шевельнул бровями.

— Кто его сюда положил? — повысила голос миссис Прайс.

Подняв крышку, она окунула руку в воду и достала краба.

— Кто его сюда положил? — повторила она, размахивая крабом и обдавая нас веером брызг. — Видите, какой колючий у него панцирь? Видите? Вы же знаете, какая Сьюзен хрупкая! Знаете, что ничего острого в аквариум класть нельзя!

Никогда еще я не видела ее в таком гневе. Я вжалась в сиденье стула.

— Хватит с меня секретов в классе, — продолжала миссис Прайс. — Мне надоело воровство, жестокость. — Она обвела глазами лица ребят. — Мы же с вами одна семья!

— Краба нашла Джастина, на пляже у скал, — сказала Рэчел.

— Да, Джастина, — поддержал Джейсон Моретти. — Предлагала его мне, но куда ему до моего морского ушка!

— Джастина, это ты подбросила краба к Сьюзен в аквариум? — спросила миссис Прайс.

Мне показалось, будто я тону. Я не могла вздохнуть.

— Это я, — сказал Карл.

Все взгляды обратились на него.

— Ясно, — кивнула миссис Прайс. — Как тебе такое в голову взбрело?

Карл пожал плечами:

— Я и не думал, что она может пораниться.