Чтение онлайн

Поздно вечером, после того, как я долго сидела перед окном, пялясь на картину за ним, словно на разноцветный экран, я выхожу из комнаты и поворачиваю не направо, а налево. И оказываюсь в незнакомой части особняка, где моментально теряюсь. На том пятачке, где я живу, всегда кто-то крутится, а тут даже дорогу спросить не у кого. Хотя, мне даже нравится. Хотела бы я найти это место чуть раньше. Здесь так тихо, толстые ковры и тяжелые гобелены поглощают звуки. Эта тишина нежно опьяняет. Приглушенные цвета не бьют по глазам. Так спокойно. До тех пор пока я не улавливаю аромат роз. Я прячусь за шторой, меня колотит, я не могу сейчас бежать и просто стою и ожидаю появления переродков. Наконец, я осознаю, что никакие переродки не появятся. В таком случае, чей же это запах? Неужели действительно роз? Может быть, я рядом с садом, где растут эти дьявольские цветы?

Когда я выскальзываю в коридор, запах становится непереносимым. Возможно, не такой сильный, как от настоящих переродков, но и не такой резкий, потому что он не может сравниться со сточными водами и взрывчатыми веществами. Я поворачиваю за угол и натыкаюсь на двух удивленных охранников. Конечно, это не Миротворцы. Вернее, больше не Миротворцы. И никаких серых мундиров солдат из Тринадцатого. Эти двое — мужчина и женщина — одеты в драную одежду, выброшенную вместе с облачением повстанцев. Тем не менее, перевязанные и худые, они сейчас стерегут вход в помещение с розами. Когда я подхожу ко входу, их пистолеты в форме Х направляются на меня.

— Вы не можете пройти, мисс, — говорит мужчина.

— Солдат, — женщина поправляет его. — Вы не можете пройти, солдат Эвердин. Приказ Президента. — Я просто стою и терпеливо жду, когда они опустят свое оружие, они и без моего объяснения понимают, что за этими дверями мне что-то нужно. Просто роза. Простой цветок. Чтобы воткнуть его за лацкан Сноу, прежде чем я убью его. Мое присутствие, кажется, беспокоит охранников. Они обсуждают, стоит ли вызывать Хеймитча, когда позади меня раздается громкий женский голос. — Дайте ей пройти.

Я знаю этот голос, но не могу сразу вспомнить, где слышала его. Не в Шлаке, не в Тринадцатом, определенно не в Капитолии. Я поворачиваю голову и встречаюсь лицом к лицу с Пэйлор, командором из восьмого. Она выглядит еще более уставшей, чем в госпитале, но кто из нас не выглядит так?

— Я считаю, — говорит Пэйлор, — она имеет право зайти туда. — Это ее солдаты, не Койн. Они без вопросов опускают свое оружие и дают мне пройти.

В конце короткого коридора стеклянные двери, я открываю их и захожу внутрь. Запах настолько сильный, что перестает ощущаться, и, кажется, что больше я не могу улавливать его. Влажный, мягкий воздух благотворно влияет на мою разгорячённую кожу. И аромат прекрасных роз. Ряд за рядом передо мной простираются великолепные цветы: ярко-розовые, оранжевые, словно закат, и даже светло-голубые. Я брожу между этими рядами тщательно обрезанных растений, смотрю, но не прикасаюсь, потому что усвоила жестокий урок: эта красота может быть очень смертельной. Я узнаю ее, когда нахожу. Она венчает макушку стройного куста. Великолепный белый бутон, только начинающий раскрываться. Я натягиваю рукав на левую ладонь так, чтобы кожей не соприкоснуться с цветком, беру секатор и только направляю его на стебель, когда слышу его голос:

— Она милая.

Мои руки вздрагивают, ножницы внезапно сжимаются, обрезая стебель.

— Конечно, цвет красивый, но ничто не сможет сравниться с белым.

Я до сих пор не могу его увидеть, но, кажется, голос доносится со стороны клумбы с красными розами. Аккуратно обрезав со стебля бутоны, держу розу рукавом, медленно захожу за угол и вижу его, сидящим на скамейке у стены. Как всегда, он хорош собой и одет со вкусом, но на руках наручники, на лодыжках кандалы и отслеживающее устройство. В ярком свете его кожа выглядит бледной, болезненно зеленой. Он держит белый носовой платок со свежими пятнами крови. Даже в этом плачевном состоянии, его змеиные глаза излучают блеск и холод. — Я надеялся, что ты найдешь дорогу в мои апартаменты.

Его апартаменты. Я нарушила границы его дома, как и он мои в прошлом году, со своим прерывистым, кровавым дыханием больше похожим на угрожающее шипение. Эта оранжерея одна из его комнат, возможно, его любимая, а, может быть, в лучшие времена он сам ухаживал за растениями. Но сейчас это часть его тюрьмы. Поэтому охранники остановили меня. И поэтому Пэйлор меня пустила.

Я предполагала, что он будет содержаться под стражей в самом глубоком подземелье Капитолия, а не прозябать последние дни в окружении роскоши. Но, тем не менее, Койн оставила его здесь. Думаю, чтобы дать пример другим. Так что, если в будущем она каким-то образом потеряет расположение, будет ясно, что президенты, вызывающие презрение, требуют специального обращения. После всего случившегося, кто знает, как быстро рассеется её собственная власть? — Нам так много надо обсудить, но я чувствую, твой визит будет коротким. Итак, начнем с начала, — он кашляет и отнимает платок ото рта, окровавленный платок. — Я хотел сказать, что очень сожалею о твоей сестре.

Даже в моем нечувствительном, наркотическом состоянии эти слова вызывают острую боль. Напоминая, сколь безгранична его жестокость. И то, что по пути к своей могиле, он попытается уничтожить и меня.

— Так расточительно и так излишне. Каждый мог видеть, что в игре поставлена точка. На самом деле, я уже принял решение официально капитулировать, когда они сбросили эти парашюты. — Его глаза устремлены на меня, он не моргает, видимо, не желая пропустить тот момент, когда я отреагирую на его слова. Но они не имеют смысла. Когда они сбросили парашюты? — Ладно, ты ведь на самом деле не думаешь, что это я отдал приказ, так?

— Вспомни об одном очевидном факте: если бы я имел рабочий планолет в своем распоряжении, то использовал бы его, чтобы бежать. Но если так и я не сделал этого, какую цель я преследовал? Мы оба знаем — я не гнушаюсь убийством детей, но я не расточительный. У меня на всё свои причины. Но уничтожение убежища, в котором полно капитолийских детей — я не вижу в этом смысла. Никакого.

Интересно, я успею обдумать его слова, пока он будет сотрясаться в очередном приступе кашля. Он врет. Конечно, врет. Но есть что-то, что мешает ему сказать правду.

— Однако должен признать, это был мастерский маневр со стороны Койн. Идея, что я бомбил ваших беспомощных детей, моментально разрушила ту хрупкую верность, что ещё хранил мне мой народ. После этого о сопротивлении и речи быть не могло. Знаешь, это показывали в прямом эфире. Ты могла видеть, что Плутарх приложил к этому руку. И парашюты. Ладно, думаю, это одна из теорий, которую можно ожидать от Главы распорядителей Игр, не так ли? — Сноу промокает уголки губ платком. — Я уверен, он не хотел стрелять в твою сестру, но такое случается.

Сейчас я не со Сноу. Я вернулась в Отдел Спецвооружения в Тринадцатом с Гейлом и Бити. Наблюдаем за конструкциями на основе ловушек Гейла. Это играет на человеческом сострадании. Первая бомба убила жертв. Вторая спасателей. Если вспомнить слова Гейла.

— Бити и я продолжаем следовать тем же правилам, что президент Сноу использовал, разбираясь с Питом.

— Моя ошибка в одном, — говорит Сноу, — слишком поздно я разгадал план Койн. Позволить Капитолию и Дистриктам уничтожить друг друга, а затем, сразу после сражения, получить власть над Тринадцатым. Ошибки нет, она намеревалась занять мое место с самого начала. Чему удивляться? В конце концов, это Тринадцатый поднял восстание, приведшее к Тёмным Временам, а затем отказался от других дистриктов, когда то обернулось против него. Но я не следил за Койн. Я следил за тобой, Сойка-пересмешница. А ты следила за мной. Боюсь, нас обоих водили за нос.

Я отказываюсь в это верить. Есть вещи, которые даже я не могу пережить. И я произношу первые слова, с тех пор как умерла сестра. — Я не верю тебе.

Сноу нарочито разочарованно качает головой. — О, моя дорогая мисс Эвердин. Я думал, мы договорились не врать друг другу.

Выйдя в холл, я обнаруживаю, что Пэйлор не сдвинулась с места.

— Ты нашла то, что искала? — спрашивает она. В ответ я показываю ей белый бутон и не спеша бреду прочь. Должно быть, я вернулась к себе в комнату, потому что следующее, что я осознаю — я наполняю стакан водой из-под крана в ванной и ставлю в него розу. Я опускаюсь на колени на холодный кафель и, прищурившись, смотрю на цветок — в резком свете флуоресцентных ламп мне трудно сфокусировать взгляд на белом. Пальцем подцепляю внутреннюю сторону браслета и скручиваю его жгутом до боли в запястье. В надежде, что боль поможет мне не выпадать из реальности, так же, как это было с Питом. Я должна держаться. Я должна знать правду о том, что произошло.