Чтение онлайн

Людивина переходила из одного помещения в другое.

Вдруг она почувствовала какое-то смутное беспокойство и даже несколько раз оглянулась через плечо, чтобы убедиться, что никто не идет следом. Вот уже несколько минут ей чудилось, что она не одна.

Расслабься, переключись на что-то другое, это все нервы. Сама себя накручиваешь.

Людивина не спеша переходила из одного коридора в другой, успокаивая себя тем, что они совершенно прямы. «Если бы кто-то решил устроить тут игры, он построил бы какой-нибудь запутанный лабиринт», – подумала она. Обстановка к этому вполне располагала.

Сколько судеб хранили эти полки? Сколько документов – медицинских карт, отчетов об успеваемости, об успехах и неудачах и сколько характеристик, иногда ставящих крест на человеке?

Но что же привлекло здесь убийц? Почему у них возникла неодолимая потребность пометить эту территорию как собственную? Чтобы наметить следующую мишень – детей, как она подумала? Теперь Людивина в этом сильно сомневалась. Сотрудники вообще не имели судимостей, и вряд ли какой-либо человек мог служить делу *е, не имея криминального прошлого, которое бы расположило его к этой теории и к подобным «ценностям».

Тогда как объяснить? Микелис, конечно, прав, убийца или убийцы действовали импульсивно, у них была потребность в самовыражении, позыв оказался сильнее разума. Это их место.

Оно принадлежит *е.

Что же такого важного для них скрывала больница «Буа-Ларрис»?

Может, информация кроется где-то здесь, в архивах учреждения? Людивина подняла голову. Она дошла до самого конца подвала и оказалась перед старыми железными шкафчиками с выцветшими, стертыми этикетками. Их было с десяток.

Лампочки замигали с тихим треском.

Когда свет восстановился, молодая женщина провела рукой по крышке одного из ящичков, чтобы стереть пыль, и на поверхности проступили коричневые знаки.

Это был символ.

Свастика, потускневшая от времени.

Людивина быстро отдернула руку, словно напроказившая девочка, и обернулась проверить, не видел ли кто.

Ей постоянно казалось, что кто-то за ней шпионит.

Вокруг раздавались какие-то странные звуки. Неуловимые шорохи, скрипы. Людивина выглянула из-за стеллажа в центральный проход, но и там ничего не увидела.

Тогда она вернулась к зловещим ящикам.

Ухватила один и потянула к себе.

Тяжелый. Набит до отказа.

Свастика не оставляла сомнений в происхождении и эпохе создания хранимых в ящике документов. Людивина заколебалась. Если здесь, как утверждают, творились такие ужасы, то, может, не стоит ворошить прошлое?

Молодая женщина провела пальцем по линиям свастики.

Где-то вдалеке снова послышался скрип.

На этот раз Людивина сунула руку под куртку и схватила рукоятку «зиг-зауэра».

Ты что, свихнулась? – тут же приструнила она себя.

Даже если кто-то за ней следил, не стоило сразу выхватывать оружие.

– Кто здесь? – спросила она на удивление твердым голосом.

В конце вереницы стеллажей шевельнулась тень, и вышла женщина. Маленькая, хрупкая, в очках с толстыми стеклами, в мешковатом костюме и с немодной завивкой. Однако лицо у женщины было суровое.

– Я директор этого заведения, мадам Юбар.

– А я следователь жандармерии…

– Я знаю, кто вы, Натали мне сказала. Вы нашли то, что искали?

– Да, нашла.

Как долго она там стояла, наблюдая за ней? Чего она опасалась?

Еще одна контролерша, которая всюду сует свой нос!

Взгляд директрисы упал на коробку в руках Людивины.

– Что это? – спросила она. – Вряд ли это имеет отношения к вашему расследованию.

Людивина терпеть не могла, когда с ней говорят таким тоном. И ответила:

– А вот это решать мне.

– Это все, что осталось от архивов немецких оккупантов, – вздохнула директриса с нескрываемым раздражением.

– Времен «Лебенсборна»?

– Я вижу, вы в курсе. Та часть истории «Буа-Ларриса», о которой мы здесь предпочитаем не вспоминать. Сегодня мы представляем собой нечто большее.

– Я думала, от той эпохи почти не осталось следов…

– Вы верно сказали – «почти». Остались эти коробки. Все остальное немцы уничтожили перед отступлением.

– А почему эти не уничтожили?

– Забыли. Думаю, они хранились отдельно, в шкафу, который они пропустили. Усадьба большая, здесь много укромных уголков.

– Что хранится в ящиках?

– Имена, которым не место вне этих стен.

Она произнесла эти слова очень сухо, почти угрожающе. Ее черные глазки смотрели на молодую женщину с вызовом.

– Знаете, до нацистов евгенику массово практиковали американцы, – продолжала директриса. – В двадцатых и тридцатых годах они увлекались «улучшением расы» и проводили широкомасштабные кампании по стерилизации, дабы ограничить число «умственно неполноценных». Стерилизацию проводили довольно широко, среди «бедных», из-за которых человечеству будто бы грозило вырождение, и, конечно же, иностранцев! Точных данных о количестве совершенных операций нет, но поговаривают, что им подверглись порядка шестидесяти тысяч человек, а возможно, и гораздо больше. Соединенные Штаты предпочли забыть эту мрачную страницу своей истории, особенно после того безумия, которое вскоре устроили нацисты. Некоторые американские ученые даже теоретически обосновывали создание камер, чтобы ликвидировать дефективных взрослых и детей с помощью смертоносного газа! Американцы придумали это первыми!

Людивина сжала кулаки. Гнетущее чувство все сильнее охватывало ее в этом сыром и темном подвале, а стоящая перед ней женщина все больше распалялась. Директриса теряла самообладание и как будто не могла остановиться:

– Существовал даже штаб для координации этих операций – Регистрационное бюро евгеники в Колд-Спринг-Харбор, в штате Нью-Йорк, основанное Чарльзом Девенпортом, который никогда не скрывал своих связей с нацистами до и даже во время войны. Он основал исследовательский центр, который существует до сих пор и является одним из лидеров в области исследований рака. По крайней мере восемь лауреатов Нобелевской премии вышли из этих лабораторий с их неоднозначной историей. До семьдесят четвертого года Верховный суд США поддерживал законы, разрешающие прибегать к стерилизации в трех десятках штатов.

– Зачем вы мне это рассказываете? – спросила Людивина, не понимая, к чему та клонит.

– Чтобы вы не делали поспешных выводов.

– О нацистах? – сухо усмехнулась жандарм.

– Нет, об истории. Ее пишут победители! Это они выбирают, что следует рассказывать, а что забывать. Сейчас моя школа – достойное и уважаемое учреждение. Ее не следует осуждать за прошлое, пусть оно даже ужасное, хотя в том же самом можно было бы упрекнуть и многих других – просто им удалось уничтожить архивы. Не ройтесь в этом, не ворошите воспоминания, они отжили свое. Они не имеют отношения к вашему расследованию.