Чтение онлайн

30 сентября Э. Бенеш вновь обратился к СССР, прося «как можно скорее» сообщить о его отношении к выбору, перед которым стояла его страна: бороться или капитулировать [867] . И хотя вскоре из Праги поступила вторая телеграмма о том, что президент Чехословакии больше не настаивает на советском ответе, так как его правительство приняло решение согласиться с мюнхенским приговором [868] , в Москве забеспокоились. Полпреда в Праге С.С. Александровского инструктировали телеграммой выяснить, «не мог ли Бенеш при обсуждении вопроса о мюнхенском предложении в правительстве сослаться на то, что он не получил от Советского правительства ответа на свой вопрос, изложенный в Вашей первой телеграмме» [869] . Был получен успокоительный ответ: «никаких сомнений в том, что Бенеш не ссылался на неполучение ответа от СССР» [870] .

Из этих документов видно, что нерешительность проявили как западные страны, так и Советский Союз. Пролить дополнительный свет на события тех дней могли бы документы советско-германских отношений того периода. Но таковых нет ни в томе за 1938 г. серии «Документы внешней политики СССР», ни в материалах, переданных в РГАСПИ из Кремлевского архива. Но если Гитлер, по его же словам, осенью 1938 г. (время Мюнхена и непосредственно после) решил «быть заодно со Сталиным», то такие документы должны быть: как иначе довел бы он свое решение до сведения Кремля?

В официозной «Истории внешней политики СССР» утверждается, что в момент инициированного Гитлером международного кризиса вокруг Чехословакии, приведшего к Мюнхену, Советский Союз готов был идти до конца, выполняя свои обязательства по договорам о взаимной помощи с Чехословакией и Францией. «Более того, — пишут авторы книги, — он соглашался оказать Чехословакии военную помощь даже без участия Франции при единственном условии, что сама Чехословакия окажет сопротивление агрессору и попросит о советской помощи» [871] . О чем должны были бы говорить соответствующие советские военные приготовления.

В воспоминаниях Н.С. Хрущева, в то время руководителя Украины, можно прочесть о том, что в западных военных округах велись подготовительные военные меры на случай войны [872] . По данным Д. А. Волкогонова, в боевую готовность было приведено более семидесяти дивизий [873] . Существует и ряд других подобных свидетельств.

Но действительно ли сталинское руководство готово было воевать с Германией в защиту Чехословакии даже без поддержки Запада? И почему, как говорилось выше, советские военные приготовления не произвели впечатления на германское посольство в Москве?

Редактируя брошюру «Фальсификаторы истории», Сталин вносил в нее свои коррективы и дополнения. Иногда значительные. Была у него возможность высказаться и по вопросу о готовности Советского Союза оказать военную помощь Чехословакии даже в одностороннем порядке. Тем более что в соответствующем месте брошюры решительно отвергались «лицемерные заявления» правительств Англии и Франции, «будет ли выполнять Советский Союз свои обязательства перед Чехословакией, вытекающие из договора о взаимной помощи». И далее: «Но они говорили заведомую неправду, ибо Советское Правительство публично заявило о готовности выступить за Чехословакию против Германии в соответствии с условиями этого договора, требующими одновременного выступления Франции в защиту Чехословакии. Но Франция отказалась выполнить свой долг» [874] .

Таким образом, если и были заявления с советской стороны о готовности воевать с Германией, невзирая на отказ держав Запада выступить вместе с СССР, то такие заявления нельзя рассматривать всерьез. Они носили приватный характер («признание» Э. Бенеша в беседе с дочерью Т. Манна в 1939 г., газетная статья К. Готвальда в 1949 г.) [875] и потому не могли сказаться на развитии событий вокруг Чехословакии. Еще более показательно, что Сталин, имея такую возможность, не воспользовался столь убедительным доводом в пользу своей предвоенной внешней политики. Но на самом деле такого довода у него не было.

Сталин следовал линии, с предельной ясностью выраженной в «Кратком курсе истории ВКП (б)» — линии вне- и надблоковой. Проводя линию определенного водораздела между агрессивными и неагрессивными странами, намного более глубокую борозду он чертил между Советским Союзом и всеми остальными капиталистическими странами. Оснований полагать, что Сталин действительно был готов к далекоидущему сотрудничеству с ненавистной ему Англией и ее фактической союзницей Францией в дни сентябрьского кризиса 1938 г., совершенно недостаточно.

Разве не показателен тот неоспоримый факт, что в ближайшем сталинском окружении, среди членов Политбюро, не было ни одного сторонника партнерства с западными странами? Тогда как со времени Рапалло (1922 г.) и Берлинского договора о ненападении и нейтралитете (1926 г.) советские руководители, прежде всего Сталин и Молотов, ориентировались на сотрудничество с Германией. Интересы сторон совпадали в неприятии Версальской системы, слома которой они добивались совместными усилиями (каждая рассчитывая воспользоваться этим по-своему).

Теперь доказано, что эта общность интересов простиралась столь далеко, что было налажено, в обход Версальских запретов, тайное военно-техническое сотрудничество между Красной Армией и германским рейхсвером [876] . Положение изменилось лишь после прихода к власти Гитлера, объявившего поход против большевизма. Но советские руководители не уставали повторять, что готовы восстановить прежние отношения, как только Германия откажется от антисоветской политики. Видимо, они правильно полагали, что антибольшевизм Гитлера скорее рассчитан на то, чтобы отвлечь внимание Запада от его подлинных намерений. Сталин по-своему выразил это, предложив на званом ужине в честь И. Риббентропа после заключения советско-германского договора о дружбе и границе в сентябре 1939 г. тост за себя как «нового антикоминтерновца Сталина». В интерпретации В.М. Молотова, «издевательски так сказал и незаметно подмигнул мне. Подшутил, чтобы вызвать реакцию Риббентропа. Тот бросился звонить в Берлин, докладывает Гитлеру в восторге. Гитлер ему отвечает: «Мой гениальный министр иностранных дел!» Гитлер никогда не понимал марксистов» [877] .

Сторонники сотрудничества с Западом — Францией, Англией, США были не в высшем партийном аппарате, а среди советских дипломатов. Вероятно, их имела в виду А.М. Коллонтай, в 1930–1945 гг. посланник СССР в Швеции, говоря о «литвиновском периоде» советской дипломатии, воспитавшем «ряд дельных работников с большим кругозором» [878] . Их лидером по праву можно назвать М.М. Литвинова.

Сталин никогда не доверял М.М. Литвинову, возглавлявшему НКИД СССР в 1930–1939 гг., считая его проводником фракционной линии во внешней политике, «оппортунистом»; обвинял в неправильной оценке международной обстановки, чрезмерной доверчивости к западным деятелям — «мерзавцам» [879] . В.М. Молотов, глава советского правительства в 1930–1941 гг. и сменивший Литвинова в НКИД в мае 1939 г., публично заявлял (уже в послевоенное время), что при Литвинове советское внешнеполитическое ведомство было «убежищем для оппозиции и для всякого рода сомнительных полу партийных элементов» [880] . А в своих «беседах» с литератором Ф. Чуевым резкие оценки Литвинова и его деятельности завершил словами: Литвинов «был совершенно враждебен нам» и «заслуживал высшую меру наказания со стороны пролетариата»; «только случайно жив остался» [881] .

На иностранцев, наоборот, М.М. Литвинов производил самое благоприятное впечатление. У. Буллит, участник переговоров о возобновлении дипломатических отношений с СССР и американский посол в Москве в 1933–1936 гг., характеризовал Литвинова как «исключительного дипломата» [882] . Президент США Ф. Рузвельт, с которым в Вашингтоне вел переговоры Литвинов, отзывался о нем как о «великом мастере вести переговоры» [883] . Даже В.М. Молотов, в определенном смысле идейный антипод Литвинова, и тот признавал талант Литвинова-дипломата [884] . Корреспондент New York Times в Москве в 1949–1955 гг. Г. Солсбери вспоминал о своих встречах с Литвиновым: это было «всегда с пользой. Его речь отличалась большой культурой и проникновенностью… Он никогда не уклонялся от вопроса, никогда не находил тему слишком опасной. Среди всех советских государственных чиновников, с которыми я встречался, он был единственным порядочным человеком» [885] .