Чтение онлайн

– В нашем кафе мы поддерживаем лоу-кост…, – завела амели свою шарманку. Проговорив слова, смысла практически не имеющие, она затем повторила названия напитков и блюд и после нашего молчаливого одобрения утопотала.

– Кофе без кофеина, пирог без сливок, – произнес Николаша будто бы задумчиво, – Вы, наверное, и пиво безалкогольное предпочитаете, – он покосился на Марка.

– Я пиво вообще не пью, – сказал тот.

– Молодец, значит, не станешь, как я, буйной алкоголичкой, – сказала Манечка, улыбнувшись довольно кисло. Перспектива выпить воды, а не ликеру, ее не очень вдохновляла.

– А вы тоже буйный, когда пьяный? – поинтересовался у Марка Николаша.

– Он буйный, когда трезвый, – встрял я, – А пьяный он добрый.

– Я всегда добрый, – сказал Марк.

– М-да? – Николаша иронически улыбнулся, – Разве?

– Слушайте! – громко сказала Манечка, – А вы в курсе, что я могла стать настоящей княгиней?

– Да, все уж в курсе, – сказал Николаша и поглядел в сторону амели, вздрогнувшей за стойкой, – Только какая из тебя аристократка, – усмехнулся.

– Аристократы разные бывают, – возразил Николаше Марк, – Я однажды гостил у одного немецкого барона, так он на вид настоящий крестьянин. И не подумаешь, что барон. Шреклих-щит.

– Шреклих-что? – уточнил Николаша.

– Он сапоги резиновые не снимает целый день. У него замок и поместье с лошадями, он туда экскурсии пускает, на то и живет.

– В сапогах по замку, – прикинула вслух Манечка, – Это мило. Познакомь-ка. Давно я с баронами не спала.

– Он занят уже, – сказал Марк, – У него есть друг.

– Друга не «Марусей» зовут? – осведомился Николаша.

Марк смерил его взглядом, враждебности уже не скрывая.

– Вильфрид – очень хороший человек, добрый. Он меня на лошадях ездить учил.

– Шенкелям учил? – сказал Николаша, – Галопу?

– Он мне смирную лошадь дал, старенькую. А молодые бывают очень злые. К ним лучше сзади не подходить, как дадут по лбу копытом, и все, можно даже скорую не вызывать. Шреклих…, – свою любимую присказку Марк не договорил.

– Озлобленные и молодые. Какое-то кощунство природы, – сказал я.

Доморощенная белка-амели принесла нам всего, чего заказали.

– Красивые часы, – сказала она Марку, распределяя еду и питье.

– Простой пластик, – радостно произнес Марк, вытянув руку с белым браслетом. Ему всегда нравилось, когда его хвалили.

– И это жасминовый чай? – сказал Николаша, посмотрев в свою кружку.

– Да, это ваш заказ, – от лысого клиента она предпочла отклониться, рискуя сломаться в тонкой талии.

Марк помахал ладонью, приманивая к себе пар из чашки.

– Пахнет жасмином, – сказал он.

Официантка с благодарнстью ему улыбнулась, а ушла быстро, опасаясь, видать, как бы вредный лысый клиент не наговорил ей еще чего-нибудь.

Манечка с хрустом вгрызлась в свою «бизешку».

– Они всем так говорят, – сказал Николаша, – Официантов тренируют замечать у клиентов детали и хвалить. У кого часы, у кого очки или сумочку.

И что с того, подумал я, кому-то хуже? Лучше фальшивые комплименты, чем неподдельная злость.

– Обман, кругом обман, – легкомысленно произнес Марк, – Какой кошмар, никому верить нельзя. Ни-ко-му. Вы тоже работаете в ресторане?

Николаша глянул на него с недоумением.

– Или в кафе. Вы такой умный. Все знаете, – Марк не сводил с него намеренно пустых, бессмсыленных глаз.

– Я – переводчик.

– Да? А по лицу и не скажешь.

– Внешность обманчива, – сказал Кирыч, глядя в окно. Ему не нравилась эта сцена. Мне она тоже была не по душе.

А кому бы понравилось, если люди норовят наговорить друг другу дряни?

– Да, уж, Кирилл, еще как обманчива, – признала Манечка, – Вот кто про тебя скажет, что ты ему, – она посмотрела на меня, – муж?

– Чего? – я привычно возмутился, – А он мне кто? Жена, что ли?

– Тоже муж. Вы же оба мужского пола, – сказала Манечка.

– А вы какого пола, простите? – спросил Марка Николаша.

– Знаете, что! – я почти выкрикнул, – Вы разве не в курсе, что мухи счастья не слетаются на уксус.

– Мухи и на говно слетаются, – парировал Николаша, готовый покусать и меня.

Амели за стойкой глядела на нас с беспокойством.

Битва на косметичках норовила перерасти в настоящее побоище. Если этот лысый хлыщ скажет еще что-нибудь, я точно зафитилю в него кружкой.

– Брейк, – Манечка расставила руки, как рефери на боксерском ринге, – Мальчики, вы мне надоели даже больше, чем моя жирная жопа. Так взяла бы и пристукнула вас мухобойкой.

А потом взяла и запела.

Говорю же, Манечка живет в мюзикле – она срывается на пение то и дело, в неожиданных местах. Неудивительно, что при такой бездне обаяния толстухе не досталось мужа – он бы давно со стыда сгорел.

Она запела свою любимую драматичную историю:

– Я была в незабудковом маленьком дрессике,Излучала наив за бонтонным столом.Мой амант показал свои новые презики,Я сказала «конфуз», я пошла напролом.Я метнула в него свой коктейль переливчатый,Измарав ему фейс и заляпав сюртук.«Ах, шарман», – произнес хахаль мой неулыбчивоИ ударил в кадык. Как остер был каблук!Вспоминать не люблю, как летела я с лестницы,Как шершав был бетон и кошмарно битье.Неподвижна, сижу в незабудковом креслице.Скрип колес украшает мое бытие.

Хохотали дружно – и даже белка-амели, раскрыв рот буковкой «"O», захлопала.

Манечка сохранила серьезность, показывая глубину трагедии неведомой идиотки. На том и разошлись, как-то разом передумав загрязнять злостью атмосферу.

– Извини, – шепнула мне толстуха, уводя своего злыдня-сожителя.

– И ты извини, – шепнул я, оттесняя своего.

– Кирыч, как ты думаешь, почему люди так любят серпентарии? – спросил я по пути домой.

– Не знаю, – сказал Кирыч и тоже спросил, – Они разве любят?

– И что они хорошего в этих серпентариях нашли? – вопрошал я, ответа не требуя.

– Он первый начал, – сказал Марк, натренированный на мою злость.

– Вы оба первые начали, – сказал Кирыч.

– Оба хуже, – согласился я.

Я был о Марусе лучшего мнения – эта мысль не отпускала меня до глубокой ночи.

– Ему не жалость нужна, – сказал я Кирычу, укладываясь спать.

– А что ему по-твоему нужно?

– Адреналин. Надо было ему накидать в постель канцелярских кнопок, и все вернулось бы на круги своя.