Чтение онлайн

Когда на свет божий вылезают тайны, когда вспучиваются они, как болотные пузыри, то почему-то вокруг всегда царит тишина. Словно мирозданию угодно, чтобы все без исключения о чужой тайне узнали.

Так было и в этот раз.

– Так, это и есть твой шотландец? – сказал я в гробовой тишине.

Дальше мне показалось, что посыпал хрустальный дождь – перезвоном, в разнобой звенящимми каплями.

– Ой, ну, уморили, ну, уморили же, – рассмеялась Манечка, хлопая себя по ляжкам, по бедрам, по груди, как в бане веником. Ну, комедия, же, ну, умереть, лопнуть же со смеху, ну…. Оне интересуются. Оне, значит, интересуются. А я то дура! Все корю себя, страдаю, стыдно мне – человека хорошего предала. Муки совести у меня. Ты! – резко оборвав свой злой смех, она посмотрела на меня, – Ты мне судилище устроил. А что ж ты теперь их не судишь? – она указала в сторону Ашота и Марка, – За твоей спиной. Нет, за моей! За моей спиной спелись голубки, а я-то….

– Вот и узнала. Лучше поздно, чем никогда, – сказал Ашот. Это была, пожалуй, первая его реплика произнесенная в этот вечер с чувством.

– Что же ты за человек такой. А? – она посмотрела на Марка, – Я думаю, чему это он радуется? Ключ от квартиры – пожалуйста, прикрытие – да, не вопрос. Голенищев! – зычно выкрикнула она, хотя потертый человечишко с ней рядом стоял, – Они нас обманули. Ты представь? Провели, как детей на малине!

– Кто кого обманул – надо еще разобраться, – сказал я.

– Получается, что никто никого, – сказал Кирыч, следивший за событиями также внимательно, как и я.

– Э, я не понял, – сказал Суржик, пьяно моргая.

– Объясняю, – сказала Манечка, – Я крутила любовь с этим хреном с тютелькой, – она наставила палец на Ашота, – А он в то же время играл с тютелькой этого хрена, – она перевела палец на Марка, – А хрен этот устраивал мне свидания с другим. Сводником работал, – тут она и своего Голенищева взглядом одарила.

– Хрень, – откуда-то сзади прокомментировала события Клавдия.

– Так, ты – двустволка, – осклабился Суржик, поглядев на Ашота, – И нашим, и вашим….

Кто-то хихикнул в толпе. И правда, смешной получался театр.

– Да, вы на себя посмотрите! – пронзительно заверещал Марк, – Вы думаете, мы про вас ничего не знаем? А мы знаем давно все!

– И что же вы там все знаете? – волчье у Суржика было лицо, волчье.

– Думаете, уехали за границу, сделали там себе чик-чик, и все шито-крыто? Ха! – выкрикнул Марк.

А тут и Мася зазвенела. Даже для этого зала, с такими высокими потолками, крику было все-таки многовато.

– Дорогой, ты разве не видишь? Этот плохой человек нас оскорбляет. Он не имеет права нас оскорблять! Он – плохой человек! Сделай же что-нибудь! Ты же – мужчина.

И боя не получилось, не вышло и расправы. Едва Суржик, следуя указанию, сделал шаг, как на него с одной стороны навалился Кирыч, с другой – не менее крепкий Володя.

– Не прощу, – хрипел Суржик, когда его потащили к выходу, – Не спущу.

– Неужели никто не хочет защитить мою честь? – оглядывая зал, произнесла Мася, – На ваших глазах оскорбили женщину. Почему вы стоите и смотрите? Вам разве не стыдно?

– Самоделка ты, а не женщина! – харкнул ей в лицо вконец осатаневший Марк.

– Все сама. Опять сама, – вздохнув, Мася щелкнула застежкой сумочки, сунула руку в ее бирюзовое нутро и выудила на свет божий черный пистолетик.

Дулом его она помахала Марку.

– Ты должен принести мне свои глубочайшие извинения.

– Не буду я ничего тебе приносить. Дура ты, а не подруга мне теперь.

– А ты будешь труп.

Одним движением руки – всего одним – Лиза ударила красавицу по запястью. Упав, пистолет с тихим щелканьем прокатился по плашкам паркета.

– Ты совсем что ли с ума сошла? – сказала Мася, – Я же пошутила! Отпусти, – она задергалась в стальных объятиях Лизы.

– Дай сюда! – транвеститка взглядом указала Марку на пол.

Тот осторожно, словно жабу за лапу, поднял оружие и отдал его Лизе.

Крепко прижав к себе Масю, трансвеститка приставила пистолет к ее виску.

Не крик понесся по залу, а подобие стона.

– На слабо решила взять? – спросила Лиза самым зычным из своих голосов, – А ты знаешь, каково это, когда тебя берут на мушку? Нравится тебе? – она встряхнула Масю, – Нравится?

Красотка-снегурочка зримо обмякла и, кажется, если бы не мощный захват Лизы, то так бы и растеклась по полу бесцветной лужицей.

Лиза перевела руку с пистолетом к сумочке, все еще болтавшейся на запястье белокурой идиотки, и нажала на курок.

Мне неведомо, кричал ли кто в тот момент, или охал, или, как я, завороженно наблюдал за этой сценой. Я помню только, что, когда прошло невозможно длинное мгновение, на кончике пистолета заплясал огонек и, лизнув край платка, обмотанного вокруг ручки, начал пожирать шелковую ткань, спеша добраться до пупырчатой кожи эксклюзивного страуса.

– Ай, – вяло произнесла Мася, опуская руку.

Сумочка скатилась на пол и повалилась набок, сиреневая кожа страуса, чернея на глазах, зачадила.

– Моя «Биркин», – только и сказала Мася.

– Была и сплыла, – Лиза быстро затоптала огонь, подняв останки сумочки, всучила их вконец помертвевшей идиотке и, бормоча что-то по-учительски строгое, поволкла Масю к выходу.

Они исчезли – словно корова языком слизала. Не стало больше ни Маси, снегурочки с ледяной душенькой, ни Суржика ее, человека-волка.

Пропали, надеюсь, навсегда.

– Это был заключительный номер нашей развлекательной программы! – взяв себя в руки, объявил я, – Всем спасибо, дамы и господа!

Послышались редкие неуверенные хлопки. Затрепетал людям в такт и нелепый кукольный народец, существовавший под потолком и отдельно с людьми, но и как будто бы с ними, остолопами, вместе.

– Прелестный перформанс. Актеров через агентство заказывали? – ко мне подошел Антон.

– На «Мосфильме», – буркнул я.

– В Голливуде, – хихикнул Марк, уже совершенно успокоившийся.

– Очень мило. Я даже немного поверил. Благодарю, – он протянул мне руку, как для поцелуя, – Надеюсь, это был финал?

– Не знаю. Наверное, – ответил я честно, пожимая мягкие прохладные пальцы.

За подтверждением Антон посмотрел на Кирыча, самого серьезного из нас. Тот лишь пожал плечами.

– Я люблю открытые финалы. Есть над чем подумать, – сказал Антон и с этими словами ушел.

У меня в голове попыхивала, глухо ворочаясь, густая солянка: Лиза с ее бреднями, испуганная Даримка, Федот, у которого свои тараканы, глупая ссора с Кирычем, а тут еще и сложный четырехугольник из Марка и Ашота, Манечки и Голенищева – всего было слишком много, чересчур. Так не бывает.