Чтение онлайн

Только и было хорошего в ее положении, что тяжелого крестьянского труда, к которому с раннего детства приучали деревенских детей, Саша не знала. Боярин Головнин, хоть и сбыл с рук любовницу, все же считал зазорным, чтобы его дитя, пусть и от дворовой девки, «хвосты коровам крутило». Об этом желании своего благодетеля Панкратию, конечно, было известно.

Поэтому Саша, на зависть всей деревне, выполняла только самую посильную работу по дому. Этой работы в большой семье, конечно, хватало, но трудно ли юной деве встать с петухами, приготовить всем поесть, а затем убрать в избе да натаскать воды? Такое житье, по крестьянским понятиям, было даже вольготным, и девушка, назло перешептываниям и кумушкам, чьи спины были согнуты жатвой, а руки почернели от земли, расцветала навстречу им яркой, волнующей красотой.

Даже уродливый, высоко перетягивающий грудь сарафан не мог скрыть манящей гибкости ее тела, выпуклых бугорков нежной девичьей груди, быстрых ног, легких движений. А глаза – колдовские, зеленые, как сочная весенняя трава?! А коса – цвета растопленного меда и с руку толщиной?! А сами эти руки – белые, прозрачные, аж глаза слепит смотреть?!

– Бесово семя! – плевались бабы, беснуясь от зависти, когда Саша, высоко подняв голову с по-царски уложенной косой, проплывала мимо них, оставляя за собой чувственный, влекущий аромат, которым словно пропитывался сам воздух вокруг нее. И едва не кончались от злости, если видели – а видели они ее часто – Сашину презрительную усмешку, запрятанную в уголках красиво очерченных губ.

Деревня не принимала Сашу – все в ней было не такое, не наше, не похожее на привычное представление о девице на выданье. Да и разве ж она была – «на выданье»?! Разве б кто из мужиков решился бить барину челом за то, чтобы разрешил жениться на этой ведьме? Охотников не находилось, хотя и снилась Саша деревенским парням – вот такая, с белой рукой на коромысле и насмешливым прищуром колдовских глаз, какую они видели ее у колодца, потом долго провожали жадными глазами уходящую от них гибкую, чуть раскачивающуюся от тяжести ведер фигуру.

Хотя кто знает? Может быть, хотя бы один из грезивших Сашей парней, истомленный этими снами и еще больше – тем самым влекущим и чувственным благоуханием, которое следовало за ней, в какую бы стороу она ни направлялась, в конце концов не выдержал бы и кинулся к барину просить Сашиной руки! Быть может, таких парней было бы даже несколько, и многие из них были бы готовы покалечить друг друга в извечной драке самцов за самку, если бы только девушка хотя бы полсловечком, хотя бы движением мизинца, хотя бы мимолетной дрожью ресниц дала понять, что оказывает кому-нибудь из них предпочтение!

Нет, она была холодна, молчалива и насмешлива. И все дальше и дальше отдалялась от деревенских, все чаще выбирая для редких прогулок самые дальние, только одной ей ведомые тропы.

Уходила в луга, до ноющей усталости в ногах бродила по разнотравью трав, плела венки из васильков и белых ромашек, надевала на голову, словно корону, и садилась на пригорок, обняв руками колени, и часами смотрела вдаль, туда, где небо сливалось с землей. Но жизнь из-за этого, как смутно думалось Саше, там не заканчивалась, а может быть, и вовсе напротив – была лучше и веселее. Ибо для чего же сотворил нас господь, как не для того, чтобы дать возможность порадоваться хотя бы на малое время!

Именно такой – в уборе из полевых цветов, с полураспущенной косою, в простой домотканой рубахе, босой, увидела ее однажды барыня Головнина, которая проезжала мимо села в карете, запряженной тройкой лошадей. Стоял душный, знойный июль. Толстая барыня, закутанная в черное вдовье одеяние, изнывала от жары и высунулась из окна кареты в надежде глотнуть хотя бы малость прохлады. Однако ж залитый солнцем луг, напротив, казалось, сам источал зной; даже марево поднималось над цветами и высохшими травами.

Барыня высунулась из окна кареты и больными от мигрени глазами осмотрела окрестности – нет ли где тени. Но тени не было, и Головнина уже намеревалась нырнуть обратно в свой душный, пропитанный запахом пота и ладана гроб, когда увидела неторопливо бредущую в сторону села девку. Раздражение выплеснулось сразу.

– Кто такая? – брюзгливо спросила она у кучера.

Он пожал плечами и крикнул:

– Эй! Подойди, барыня требует!

– Чья будешь? – спросил кучер у Саши. Барыня смотрела на Сашу с растущим раздражением: надо ж, и смотрит прямо, глаз не прячет. Наглючие какие стали эти девки! Вот разве б в старое время посмела какая так?

– Из Голованова я, – сказала Саша. – Головниных мы люди: Панкратия Головнина дочь.

Село Голованово, где жила Саша, принадлежало боярской фамилии Головниных. Почти все жители села носили ту же фамилию, поэтому никто не удивился ее ответу.

– Зовут как?

– Сашей.

– Сашей… – брюзгливо протянула барыня. – Санька ты, а не Саша! Пошто в поле не пошла?

– Батя не пущает.

– Ишь ты! А вот я ему… Чья, говоришь, дочь?

И вдруг мертвенная бледность разлилась по лицу барыни. Вцепившись руками в дверцу кареты, она пристально глянула на Сашу, обшарила горящими глазами ее всю, с головы до ног. Девушка невольно отступила перед этим взглядом, исполненным непонятной ей ненависти.

– Панкратия… Панкратия Головнина?! – прохрипела барыня. – Который в дворовых у барина?.. Прочь! – вскричала она, махнув на Саню, точно отгоняла ворону. – Прочь отсюда!!! Артамошка! Что стоишь, дурень? Трогай!!!

Ошалевший от внезапного напора кучер, бестолково суетясь, взобрался на козлы и взмахнул вожжами. Разморенные жарой, кони нехотя тронулись с места.

– Трогай, болван! Выпорю!!!

Лошади и карета, взметая пыль, понеслись по дороге. Растерянная Саша осталась стоять на обочине.

«Она! Она! Сподобил же господь – увидела – она! – откинувшись на подушки в глубине кареты, Головнина судорожно хватала ртом воздух. – И ведь похожа, ах, как похожа! Ведьма! Сколько ей сейчас? Должно, шестнадцать… Да, шестнадцать! А вытянулась – ну совсем девка… И ведь хороша! Ведьма!»

В груди жгло – даже сквозь руку ощущалось. Головнина перенесла ладонь на лоб и застонала. Перед глазами вновь встало Сашино лицо – девка смотрела нагло, ухмыляясь и дразня, даже кончик розового языка высунула и глаза сощурила, хотя бесовский огонь в них было не сдержать – да, еще бы! Ведьма!!!

Долгих шестнадцать лет она жила под ливнем попреков. Муж, которого она любила без памяти, готова была бы ноги ему мыть и воду пить, а понадобилось бы – и босиком по снегу за ним идти – вот как любила! – состарил и закабалил ее в первые же годы супружества. «Яловая корова!» – орал он, наливаясь бураком, и в Настасье все сжималось, краска стыда и обиды заливала лоб и щеки… И ведь нельзя было слово сказать поперек, хотя что с того – ведь он свирепел уже от одного ее вида. И молчала ли, говорила ли Настасья, все одно – муж шагал к ней, обжигая сивушным дыханием, и кожа на голове взрывалась болью, будто сотни иголок воткнули! Благоверный одним движением наматывал косу на кулак и волок ее, рыдающую, в сени, дворня разбегалась – барин, уча барыню, был куда как страшен, под руку попадаться не моги!