Чтение онлайн

 Женщина закивала. Кто-то из горожан сделал шаг вперёд и тоже кивнул.

 - Назовите мне имена, - Он включил блок памяти сантора.
– Я буду служить прямо здесь. Потом мы выдадим вам прах.

 - Вы их... сожжете?
– с ужасом спросил пожилой человек.

 - Я не могу допустить даже малейшей возможности эпидемии, - как можно твёрже сказал Сагара.

 - Нет!
– закричала вдруг госпожа Янаги.
– Нет, не смейте! Нелюди! Выродки! Палачи! Отдайте нам их! Отдайте, мы похороним их сами! Не смейте сжигать!

 Она кинулась вперёд, но техники их команды Гельтермана и городские мужчины перехватили её и повели прочь. Она кричала и билась у них в руках. Те, кто остался, смотрели на Сагару с неприкрытым отвращением.

 - Имена, - напомнил он.
– Столько, сколько сможете.

 ***

 ... Вечером госпожу Янаги принесли в лазарет "Льва". Она вешалась - но это успели вовремя заметить. Брат Аарон, старший корабельный врач, как мог, поправил ей позвоночник, однако, выйдя из операционной, предупредил Сагару и господина Ито:

 - Ей нужна серьёзная психиатрическая помощь - иначе она повторит попытку. Я не могу держать её на транквилизаторах до конца жизни. Пускай этот вертопрах из Шезааров привезет хотя бы одного головогрыза, что ли. Я ведь хирург. Мне тут довелось уже побывать и акушером, и педиатром, и санитарным врачом - ещё одной специальности я не потяну, у меня только одна голова.

 - Но очень хорошая, брат Аарон. Пока нам не прислали психиатра - нужно как-то выкручиваться.

 - А как же, - хмыкнул брат Аарон.
– Почти полтысячи людей с тяжелой формой ПТСР - и я.

 - Пэтээсэр - это что?
– спросил господин Ито.

 - Посттравматическое стрессовое расстройство, - пояснил брат Аарон.
– Чрезмерная тяжесть страдания, которое не прошло бесследно. К слову, отче, когда мы здесь закончим - половина ребят тоже будет нуждаться в терапии.

 - Половина?
– усмехнулся Сагара.
– Это было бы хорошо. Я боюсь худшего.

 - Нужно что-то делать. Вы неплохо сработались с теми инквизиторшами - а они же всё-таки не последние люди в империи. Надавите на какие-нибудь рычаги. Нам нужен головогрыз, потому что иначе я сам тут свихнусь.

 Это была очень хорошая идея, и Сагара пометил себе в санторе: встретиться завтра с сестрой Еленой по поводу психиатрической помощи потерпевшим.

 - А почему не сегодня?
– спросил брат Аарон с какими-то вредными интонациями.

 - Потому что сейчас у меня исповедь, а потом я беру добровольцев и мы отправляемся в канализацию - искать ребёнка.

 Господин Ито вздохнул.

 - Я же говорил вам, отче, что это привидение. Это душа одного из тех, кого вы сегодня похоронили - и я благодарен вам от всего сердца. Она успокоится теперь, и...

 - Но моя душа не успокоится, пока я не буду убеждён, что это приведение, - ответил Сагара.

 ***

 - Отче, я теряю веру.

 - Я тоже.

 Брат новиций Хаас раскрыл рот и захлопал глазами.

 - Вы серьёзно?

 - Куда серьёзнее. Как можно не утратить веры со дня, когда люди сотворили людям пекло собственноручно - а Господь их не остановил.

 - Но ведь...
– Брат Хаас запнулся.
– Ну, я думаю, это... так было, наверное, всегда, вот что я скажу. Бог позволяет свершиться злу, потому что может это... превратить его в добро.

 - Вот видишь, сын мой, ты уже сам знаешь, что я хочу тебе сказать. Но, получается, всё же теряешь веру. Стало быть, словами ничему не поможешь. Так?

 - Выходит, так, - Брат Хаас опустил голову.
– И что мне теперь делать?

 - Попробуй делать как я: держи в голове альтернативу.

 - Держать... что?

 - Альтернативу. Иную возможность.

 - Какую?

 - Всё то же самое. Люди творят людям пекло своими руками - и на этом конец. Ни вознаграждения и утешения для тех, кто страдал. Ни кары для тех, кто причинил страдание. Ни Бога.

 - Скверно.

 - Вавилоняне живут с этим. Если могут они - сможешь и ты.

 - А вы?

 - А я не хочу.

 - Так и я не хочу, отче!

 - Тогда слушай. Я был бы величайшим на целом свете дураком и мерзавцем, если бы сейчас сказал тебе, что Бог допустил эти страдания жителям Сунагиси за их грехи. Я был бы просто дураком, если бы начал тебе объяснять, что это Божий план, из которого вышло какое-то большее благо для тех, кто погиб. Когда Бог пришёл к нам, ты сам знаешь, что Он сделал с людскими страданиями - Он разделил эту муку. Он не болтал на темы теодицеи, тем более не искал Себе оправданий. Мы с тобой тут сейчас можем лишь молчать перед лицом страдания. Молчать и действовать. Помнишь, когда Господу сказали про галилеян, убитых Пилатом?

 - Да... разве они были грешнее всех Галилеян, что так пострадали?

 Сагара кивнул.

 - Это великое искушение, Хаас - пытаться дать ответ для кого-то другого. Найти какое-то рацио. Меня сейчас охватывает великое искушение найти для тебя какие-то очень правильные слова - но на наше общее счастье я знаю, что мои слова не вернут твоей веры. Если ты хочешь кричать Богу, как Иов - то кричи. Хочешь проклинать - проклинай. Об одном прошу - от своего, а не чьего-то ещё имени. И другая просьба - действуй. Что-нибудь ещё?

 Хаас стиснул пальцы. Его курносое лицо было задумчиво и мрачно. Наконец он проговорил:

 - Женщина.

 - Ты полюбил какую-то женщину?
– удивился Сагара.

 - Нет. Та женщина, что вешалась. Она у меня из головы не идёт. Я знаю, что там были её дети, но не могла же она думать, что за два месяца они останутся живы?

 - Нет.

 - Вас там теперь ненавидят, отче. Не все. Но...

 - Зачем ты мне это говоришь? Исповедь - это отпущение твоих грехов. Если ты больше не знаешь их за собой - то закончим, потому что мне нужно сделать ещё одно дело.

 - Это отпущение моих грехов, потому что я на них накричал. Накричал на этих олухов, простите меня, отче. Как они смеют? Мы же пришли помочь...

 - Мы пришли помочь, а ты накричал. Завтра пойдёшь и извинишься, - Сагара перекрестил Хааса и прочитал молитву отпущения грехов.

 - А епитимья, отче?

 - Епитимья будет сейчас. Пойдём, спустимся в канализацию. Посмотрим, не ждёт ли там нас какое-нибудь чудо.

 ***

 Где-то к трём пополуночи по стандартному времени, когда Сагара уже стонадцать раз успел помянуть добрым словом господина Ито с его рассказами про призраков и назвать себя остолопом, дурнем, болваном и не только, когда Кинсби уже не смотрел никому в глаза, Шелипоф вдруг сказал по своему каналу: