Чтение онлайн

Я прикусила губу. Залпом выпила остаток мартини.

– Спасибо.

Мне не надо было оборачиваться, чтобы понять, какую фотографию он имеет в виду. Ту, где мы все четверо стоим на пляже в Болинасе. За нами виден океан. Мать – белокурая, стройная, гибкая, загорелая, в лифчике от бикини и шортах: джинсы после отрезания штанин. Отец с длинными черными тронутыми проседью волосами, бородой и обнаженной грудью, одетый в нелепые шорты в горошек. Все мы – четверо.

– Вы выглядите очень сплоченной семьей. Тебе повезло.

Мы сели за небольшой стол.

Он осторожно положил ломтик сыра на крекер.

– Так ты работаешь в книжном магазине?

– Вообще-то я владелица книжного магазина.

Он изумился:

– Ты полна сюрпризов. А какого именно?

– «Зловредной сороки» на Телеграф-авеню.

Он кивнул:

– Я там бывал. А откуда ты взяла такое название?

– Из первой книги, которую мне случилось продать, «Холодного дома». Один из его персонажей, дедушка Смоллуид, использовал это выражение в качестве бранного. Мне оно всегда нравилось. А откуда ты сам? – сменила я тему разговора.

– Из маленького городка неподалеку от Боузмена. Я окончил Университет Монтаны, получив от него денежную дотацию на обучение, хотя мои родители совсем не хотели, чтобы я получил высшее образование. Они думали, что это превратит меня в гея, коммуниста или, что еще хуже, либерала. Я познакомился там с несколькими преподавателями, которые меня очень поддерживали, потом мне крупно повезло, и я очутился здесь, в Калифорнийском университете. Мне выплачивают такую высокую стипендию, что даже не верится. Более двадцати тысяч в год за то, что я учусь в магистратуре и преподаю.

Я подумала о конверте с двадцатью тысячами. Сумма, равная его годовому содержанию. Но мне не хотелось думать ни о Ганне, ни о странном телефонном звонке или о работе, за которую я взялась, руководствуясь мотивами не менее мутными, чем какой-нибудь сок холодного отжима. Только не сейчас. Не в этот вечер. Послышался мощный гудок, мимо промчался поезд, и квартира слегка затряслась. По шуму я определила, что это не пассажирский, а товарняк. Я уже привыкла к поездам и не имела ничего против них.

Когда шум стих, я сказала:

– Я начинаю готовить ужин.

– А что это будет?

– Форель по-гренобльски.

– Как-как?

– Скоро увидишь.

Я развернула две серебристых блестящих форели. Положила на горячую сковороду большой кусок сливочного масла. Подготовила несколько лимонов и миску каперсов. У меня уже было готово ризотто с грибами, я начала готовить его час назад. Форель жарилась быстро, и через десять минут мы уже ели. Я откупорила бутылку белого вина и налила его в бокалы.

– Как вкусно, – сказал он. – А вино просто потрясающее. Правда, в винах я совсем не разбираюсь.

– Мне нравится хорошее вино, – сказала я.

Мне также нравился и Итан. Нравились его энтузиазм, его любовь к книгам. И его улыбка. Я вдруг поймала себя на мысли, что гадаю, как выглядит его грудь под вельветовой курткой и рубашкой.

Он оторвал взгляд от своей тарелки и посмотрел на меня. Глаза у него были голубые и мягкие.

– Один вопрос.

– Конечно. Задавай.

– А что было бы, если бы мы перескочили, скажем так, через неловкость, которая всегда присуща первому свиданию. Через всю эту хрень, это старание показать, что ни у тебя, ни у меня нет недостатков. Что, если это было бы, скажем, наше свидание номер десять?

– Десять. Ничего себе. А ты оптимист.

– Серьезно.

Я задумалась.

– Вероятно, – сказала я, – мы бы спорили о книгах. Потом ты, быть может, начал бы задавать вопросы о моей работе, на которые мне не хотелось бы отвечать, так что я бы сменила тему. После ужина мы взяли бы с собой бутылку вина и одеяла и посидели бы на крыше. Вот как могло бы выглядеть свидание номер десять.

Он задумался над моими словами.

– А почему тебе бы не хотелось говорить о своей работе? Лично мне нравятся книжные магазины.

– Лучше спроси о чем-нибудь другом.

– Звучит таинственно.

– Нет. В этом-то все и дело.

Я хотела, чтобы он понял.

– Людям кажется, что таинственность – это хорошо, это интересно. Вот только чаще всего это значит только одно – совсем рядом притаилось что-то плохое.

– Ты хочешь сказать, что ты плохая? – Он сказал это без тени похоти.

– Думаю, что нет. Надеюсь, что нет. Но некоторые свойства моей натуры, которые тебе не известны, могут тебе не понравиться. Возможно, они не нравятся даже мне самой. Но они есть, они все равно существуют.

Я замолчала, чувствуя, как то, что я хочу ему рассказать, рвется наружу, пытаясь пробиться через мою природную скрытность подобно тому, как человек, оказавшийся под водой, пытается выплыть наверх, туда, где есть воздух и свет. Не могу же я таиться вечно, разыгрывая из себя мисс Хэвишем [24] . Какой бы спокойной ни казалась такая жизнь…

Итан уже убирал со стола. Было видно, что когда-то он подрабатывал официантом. Я могла сказать это по тому, как он нес бокалы, осторожно зажав их между пальцами, и как поставил тарелки в ряд на свое предплечье. Ни один человек, которому довелось какое-то время поработать официантом, не ставит грязные тарелки одну на другую, когда убирает со стола. Я представила его в Университете Монтаны.

Вечер пятницы, а он работает в вечернюю смену, допоздна. Игнорирует студенческие вечеринки с морем пива. Возвращается домой один, донельзя усталый. Его соседи по квартире, по всей вероятности, еще не пришли, они веселятся, снимают девушек, напиваются допьяна. Занимаются всем тем, чем так богато беззаботное студенческое житье. А он сам по себе, одинокий, измотанный, усталый. Но он строит планы. Планы о том, как двигаться вперед, о том, как оставить позади все плохое и продвигаться к лучшему будущему.

«Интересно, – мелькнула у меня мысль, – о ком из нас я сейчас думаю?»

– Послушай, – сказала я наконец. – Не беспокойся о тарелках. Возьми с кушетки одеяла. На открытом воздухе сейчас хорошо. Мы могли бы какое-то время посидеть на крыше.

– Никки, как у вас дела?

– Вы будете смеяться.

– Не буду.

– Ладно. Я познакомилась с парнем.

– Вы познакомились с парнем?