Спокойные времена
Шрифт:
— Потому что ты слишком добрый… пока… Слишком хороший… Если человек бредит и зовет маму… все еще зовет маму…
— Слишком?..
— Да, — она ласково сжала его руку, точно гладя, но в то же время пытаясь убрать ее подальше; ладонь и пальцы у нее тоже были теплые и пьянящие, как и лицо, глаза, как и прерывистое, взволнованное дыхание. — И слишком молод… Ты, Ауримас, еще совсем молоденький, чтобы… о таких делах…
— Слишком молод? — воскликнул он, теряя самообладание; он уже не соображал, что говорит, не мог и ручаться, что это говорит он, что это его голос: настолько голос был незнакомым и глухим. — Слишком молод?! — повторил он и крепко обнял ее; она всплеснула руками и подалась ближе. — Я слишком молод? — прохрипел он, весь подбираясь, а его горячие, обметанные жаром губы уже искали ее лицо. — Слишком молод?! Ты так думаешь?.. Думаешь?.. Думаешь?..
Она ничего не ответила, осторожно, будто боясь задеть или как-нибудь еще причинить боль, наклонила голову, выскользнула из его объятий, выпрямилась, тряхнула головой, снова нагнулась, чуть взбила подушку и, встав у изножия топчана, будто рядом никого не было, неторопливо, расправляя все свое крепкое, налитое тело, начала раздеваться…»
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Я, Бриг, понятия не имею, кто первым крикнул: «Gib ihm zu!» [32] — и кто кинулся с ножом на полицейского; об этом еще напишут «Kolner Anzeiger» [33] , если вообще об этом будет написано, hier herrsht Zucht und Ordnung, klar? [34] Но я еще успел оттолкнуть Вингу и отскочить от стола сам; стол опрокинулся, Винга хлопнулась об стену; это на Гогенштауфенринге, близ площади с непривычным названием «Барбаросса» (вспомнилось начало войны), в пивнушке «Fruh am Ring» [35] . Откровенно говоря, мы не собирались и заглядывать сюда, в эту пивную, просто бродили по ночному Кельну, чуть поутихшему большому городу, выбирая наиболее освещенные улицы, и наконец настолько выбились из сил, что надо было где-то присесть; подвернулась эта самая «Fruh am Ring». И кто мог знать, что около полуночи здесь собираются те, кому трудно попасть в другое заведение, или те, кому вовсе некуда деваться; а хваленые Spezialitaten aus amerikanischen Geflugel [36] соблазняли заглянуть сюда и многих других. Итак, я изо всех сил оттолкнул в сторону Вингу, прежде чем на наш столик упал тот смуглый, весь залитый кровью человек и прежде чем полицейский (когда и откуда он здесь взялся?) выстрелил второй и сразу же третий раз; свет погас. И пока я, крепко держа Вингу за руку, старался плотнее прижаться к стене (в углу, заметил я, стояла огромная пальма в кадке; скорей, скорей туда!), в помещение ввалились новые полицейские с фонариками; опять выстрел. «Отец! Отца моего убили! Ай!..» — завопил пронзительный детский голос по-немецки или еще как-то, на непонятном мне языке; в тусклом свете я успел разглядеть мальчишку лет десяти, воздетые над головой тонкие детские ручонки; он пробирался к столу, где только что сидели мы с Вингой, — сейчас этот столик напоминал мертвую лошадь на поле боя. «Ай!.. отца!.. убили отца!..»
32
«Задай ему!» (нем.).
33
«Кёльнские ведомости» (нем.).
34
Здесь царят дисциплина и порядок, ясно? (нем.).
35
«Утром на Кольце» (нем.).
36
Блюда из американской дичи (нем.).
Винга рванулась вперед, к мальчишке, который, пробегая мимо, чуть не задел ее своими воздетыми руками, сухими, как спички, растопыренными пальцами; он был голым по пояс, глаза горели ужасом — никогда прежде я не видел таких глаз; резкий свет направленного на него фонаря, точно длинный язык фантастического чудища, мельком лизнул торчащие детские ребра. «Raus! Du verfluchter Turke — raus!» [37] — крикнул полицейский и, схватив мальчугана за сухие руки-щепки, крутанул вокруг себя и, точно мешок, отшвырнул прочь, обратно во мрак; Винга дернулась у меня в руках. «Не лезь! — зашептал я. — Не вмешивайся, Винга! Это их дела! Только их!» — «Ведь они убили человека! Правда убили!..» — «Разберутся. Сами. Полиция разберется…» — «Полиция?.. Вот эта?..» — «Да. Без нас с тобой. Это их дела, Винга…»
37
Вон! Ты паршивый турок — вон! (нем.).
«Нет, нет, немыслимо! — содрогнулся, едва лишь зажегся свет, худощавый джентльмен чрезвычайно одухотворенной наружности, в золотом пенсне на длинном тощем носу; похоже было, что он, вроде нас с Вингой, попал сюда случайно и так же случайно очутился рядом с нами; его бледные, тонкие, как карандашная линия, губы выглядели, право, как нарисованные на сером, тусклом лице. — Господа, это же просто уму непостижимо!..»
«И часто здесь такое творится?» — поинтересовался я, и человек, по-моему, уловил иностранный акцент.
«Вы еще спрашиваете!.. Каждый божий день! С утра до вечера и целыми ночами. Днем, впрочем, они иногда работают…»
«Это о полиции?» — чуть было не вырвалось у меня, но я вовремя спохватился, что такая реплика прозвучала бы довольно глупо с точки зрения моего лощеного собеседника.
«Иногда?»
«Именно. Бывает и у них нужда в заработке. У меня таких деятелей ошивается около тысячи…»
«Сударь, вы богатый человек…»
«Сомнительное богатство, смею вас уверить. — Джентльмен вздохнул. — Тысяча гуннов, господа, вовсе не такое сокровище…»
«Гуннов?»
«Что-то в этом роде, сударь… — Он мрачно покосился на нас с Вингой. — Видите ли, я архитектор. Под моим началом крупная стройка. Возводим университетское здание со всякими там лабораториями и прочим… А вы откуда сами?»
Я сказал.
«Рига?»
«Нет, что вы! Вильнюс!»
«Ja, ja. Wilno. Adam Mickiewicz. Ja-a! [38]
Я ничего не произнес, мы с Вингой переглянулись. Прижавшись к моему плечу, она испуганными карими глазами разглядывала зал, где по-прежнему валялись стулья, перевернутые столы, на полу белели скатерти, салфетки, под ногами у посетителей, в спешке покидавших зал, хрустели осколки: кто-то, бранясь (я разобрал несколько славянских слов), двигал стулья. Полицейских уже не было — ни их, ни тех людей, которые с ними дрались; близ двери, у буфета, широко расставив ноги, торчал дородный верзила в черном фраке и с большой, чуть съехавшей набок желтой «бабочкой» под раздвоенным подбородком, — видимо, владелец этого превеселого кабака; он подозрительно косился на нас.
38
Да, да. Вильно. Адам Мицкевич. Да-а! (нем.).
«Мадам, может, желает воды? — спросил он, учтиво кланяясь. — Быть может, мадам нужно…»
«Нет, нет! — Винга еще больше перепугалась, заморгала глазами и даже закусила губу; кажется, она в полной мере вкусила от радостей этого вертепа. — Пойдем!..»
«Правда, Винга, у тебя такое лицо…»
«Нет, нет, нет!»
Теперь уже и архитектор, который по-прежнему топтался возле нас как пришитый, окинул Вингу взглядом своих тусклых глаз и поморщился: по левой щеке у нее ползла струйка крови.
Я без слов подал Винге платок, кстати вполне чистый.
«Нет, нет! — она замотала головой. — Только не здесь! На улице. Там».
И чуть ли не бегом бросилась к выходу. Мы с архитектором поспешили за ней.
Нельзя ее отпускать!.. — Он с подозрением глянул на меня; этот его взгляд показался мне неприятным. — Это вам не Вильно, сударь. Это Кельн, наш маленький Париж, где дамы ночью не гуляют в одиночестве. А бывает, что иной мужчина, этакий смельчак, теряет бакенбарды…»
«Как так — бакенбарды?»
«Очень просто — вместе с головой. Снимут, понимаете? И бакенбарды, и голову заодно. Рисковать может лишь тот, кому эта самая голова не дорога. А я, уважаемые… Моя головушка еще мне послужит… Коль скоро я принес ее на плечах из-под самого Сталинграда…»
«Вы там побывали?»
«Я побывал во многих местах, сударь… А ныне строю университет… Вон там мой «форд». Тот, черный. Куда вас отвезти, господа?»
Не ожидая ответа, он распахнул заднюю дверцу машины и пропустил вперед Вингу с прижатым к щеке носовым платком, за ней меня; поклонился обоим сразу. Включил зажигание; мотор едва слышно заурчал.
«Отель «Ленц», — сказал я. — Урсула-плац, девять… Там остановилась наша дама…»
«В гостиницу? — наш новый знакомец повернулся к нам с Вингой; в темноте я не видел его лица, но хорошо расслышал удивление в его голосе. — Такая… в гостиницу… То есть… я хочу сказать… в таком виде…»
«Там есть вода…»
Он призадумался, бросил взгляд на часы на приборном щите (без пятнадцати час ночи); потом обернулся.
«Едем к нам! — тряхнул он головой. — Там приведете себя в порядок… Мадам умоется. А тогда, если угодно, я на авто… Не бросать же мне иностранцев в таком плачевном положении… Да еще таких, чье барокко славится на весь мир… я говорю о Вильне, проезжал его в войну… Да и вам, пожалуй, занятно будет взглянуть, как живут интеллектуальные буржуа в городе Кельне… Ведь вы, сударь, говорите, что вы писатель?..»
«Скорее журналист…»
«Для меня это не имеет значения… — он улыбнулся карандашной чертой губ. — В гуманитарных нюансах я не слишком, знаете ли, горазд… Все, кто водит пером, для меня, слепого раба техники, одним миром мазаны… Итак, решено? Эрика будет безумно рада. Да и я, вы понимаете, не могу вас так бросить…»
Так я познакомился с Эрикой Кох, женой архитектора, Эрикой Кох из Кельна, — вошел к ней в дом под руку с Вингой, которая не отрывала платка от лица, поднимаясь по белой, как ослепительная улыбка, винтовой лестнице на третий этаж (на втором, на светло-зеленой двустворчатой двери медная табличка: «Dr. jur. Fritz Clemens, Privatdetektiv». «Ловит неверных женушек, ха-а…» — осклабился бумажный рот архитектора); комната походила на музей. Вдоль обитых светло-голубой кожей стен похожего на зал просторного коридора, откуда во все стороны расходились массивные, покрытые резьбой двери с медными оскаленными мордами львов — в данном случае дверными ручками, — были расставлены мраморные и гипсовые скульптуры, побольше и поменьше, на полу и на полках, в нишах; стены были увешаны керамическими рельефами, какими-то металлическими блюдами и прочими красивыми и, надо полагать, отнюдь не дешевыми вещицами; тут были мечи, старинные мушкеты, рыцарские доспехи, изъеденные вековой ржавчиной алебарды; сардонически улыбались, тараща огромные желтые глазищи и отверзши багровые и зеленые зевы, маски неких диковинных неземных существ; были здесь и престранные, причудливо растрепанные парики, и по-разному ухмыляющиеся, в натуральную человеческую величину, куклы (они показались мне достойными внимания), и похожие на змей блестящие косы на желтых, почему-то покрытых лаком черепах; что-то вроде театра ужасов. Имелась еще одна, неожиданно очень простая дверь, белая, но покрытая лаком, я заметил ее не сразу, а лишь тогда, когда, представив нас жене (та смотрела на гостей сквозь прищуренные, крашенные голубыми тенями веки сонным, отвыкшим удивляться взглядом), в нее устремился наш тощий спаситель-архитектор; это, как я скоро определил, была кухня — просторная, с несколькими белыми раковинами (понятия не имею, для чего столько раковин), остекленными буфетами у стены, набитыми серебром и фарфором, а еще какими-то диковинными черного дерева статуэтками; Эрика пожала плечами.