Спокойные времена
Шрифт:
«Всегда так, — сказала она, испытующе глядя на нас из-под густо намазанных ресниц — больше на Вингу, чем на меня, — и словно извиняясь за столь неожиданное исчезновение своего мужа. — Вернется за полночь и бегом в кухню… зверский аппетит… И ведь говорила, чтобы ел в ресторане… на ужин еще как будто зарабатывает…»
Из кухни в самом деле послышалось бодрое бряканье тарелок.
Я улыбнулся про себя, так как на лице, надо полагать, не дрогнул ни единый мускул: что-то уже заинтересовало меня в доме, похожем на музей, — заинтересовало гораздо больше, чем рядового туриста, и даже больше, чем журналиста, намеревающегося дать репортаж для своего журнала; дело в том, что поужинать вашему мужу, мадам… в том самом «Fruh am Ring…»
И я куда смелее взглянул на нее, на Эрику, столь критически отозвавшуюся о своем муже, который определенно вызывал мою симпатию (возможно, именно по причине его благоговейного отношения к домашней кухне с целой батареей — что-то около пяти штук, но не берусь утверждать, не сосчитал — белых раковин и буфетами, смахивающими на музейные стенды), чего, честно говоря, я не сказал бы о его жене; в ее поведении было что-то явно нарочитое. Ни слишком молодая, ни чересчур пожилая, лучше сказать — неопределенного возраста, но с весьма гибкой фигурой, белокурыми, почти белыми волосами, беспорядочно падавшими на небольшой лоб, в потрепанных латаных джинсах и застиранной блузе, из-под которой без всякого стеснения выглядывала розовая (а может, и желтоватая) полоска кожи ее спины или живота (смотря куда она поворачивалась или наклонялась), — мадам Эрика походила на схваченную где-то на улице и ненадолго пригнанную в музей (пусть Даже мелкобуржуазного быта города Кельна) уроженку Алжира или Палестины (белый цвет кожи не в счет), вынужденную провести здесь ночь, возможно, даже с тем самым старцем, юркнувшим в кухню и энергично брякающим там тарелками, вилками, ножами; в ее глазах и впрямь сквозил укор или понятная лишь ей одной жалость к самой себе, едва лишь, перехватив мой взгляд, она поворачивалась лицом к злосчастной кухонной двери…
«Наверное, вы тоже без ужина?.. — спросила она, зачем-то покачав головой и устремив на нас сонный взгляд. — Я могу сделать сандвичи».
Мы с Вингой дружно замотали головами.
«Разве что воды…»
«Одну минутку!» — Эрика схватила Вингу за руку и увлекла за собой куда-то в глубь квартиры — мимо дверей с медными мордами львов; одна из многочисленных дверей осталась приотворенной. Оттуда доносилась музыка — возможно, даже то самое танго, которое я слушал в «Cafe am Dom»; я пригляделся и в глубине той комнаты в мягком полумраке заметил копну черных волос, склоненную над журнальным столиком; впереди краснел огонек сигареты; под копной волос как будто расплылась улыбка. Это был, как я узнал позже, Милан из Бледа, из этого ослепительного изумруда предгорий Альп в Словении, — дюжий, широкоплечий горец-славянин тридцати лет от роду, настолько утопающий в своей буйной растительности, что разглядеть можно было лишь широкие чувственные ноздри и бойкие, цепкие, подозрительно изучающие обстановку глаза; они светились зеленоватым блеском, по-тигриному; да, и еще зубы — когда Милан улыбался. Так я и не узнал, ни где работает сей молодец, ни чем он вообще занимается; в конце концов, это меня не касалось. Но весь его облик — чуть грозноватый, подозрительный, но в то же время вызывающий (эта поза на диване у журнального столика) — красноречиво свидетельствовал, что перед вами вельми уважаемый мадам Эрикой, а то и всем домом друг, ein Leibhaber [39] , который чувствует себя здесь куда свободней, чем тщедушный Кох, доставивший нас стада приверженец техники, возводящий гигантский университет со всеми надлежащими лабораториями и кафедрами; питался означенный Милан не одними бутербродами: на журнальном столике рядом с рюмками и сигаретами стояла баночка черной икры и початая бокастая бутылка «мартеля».
39
Любовник (нем.).
Тем временем возвратились Эрика с Вингой; первая почему-то вытирала ладони о свои заношенные ветхие брюки, над которыми, выпирая из-под узкой — словно хозяйка из нее выросла — коричневой блузы, виднелась неприкрытая полоска кожи шириной с ладонь; вторая — опустив глаза и покусывая губы; кажется, Винга еще не совсем четко представляла себе, как держаться в таком доме.
«Садитесь, садитесь! — Эрика придвинула к столику два пестрых пуфа и, махнув нам с Вингой, сама развалилась на диване рядом с пышной копной черных волос. Милан торжественно, как священник на мессе, наполнил все четыре рюмки; рука ниже закатанного рукава джинсовой рубашки была покрыта густыми черными волосами. — И для начала давайте выпьем. Отметим первое знакомство».
Я довольно наивно посмотрел на дверь.
«Нет, нет! — замотала головой Эрика; ее скорее белые, чем белокурые волосы, похожие на сухие пучки пакли, подпрыгнули над невысоким, безжалостно тронутым морщинами лбом. — Он не придет. Еще будет просматривать чертежи. Завтра рано на работу… И потом — что ему здесь делать?»
И довольно лукаво улыбнулась — больше Милану, мощной копне черных волос, нежели мне с Вингой: улыбка, кстати, старила ее еще больше.
Мы выпили кто сколько смог. Но и этого оказалось достаточно, чтобы землистое лицо Эрики (сам того не желая, я все время наблюдал за ней; возможно, она это почувствовала) порозовело, и румянец ярко заиграл на ее отлично промассажированной, умащенной кремами привядшей коже, а речь сделалась более бойкой и категоричной; может, она была вовсе и не так уж стара.
«Нет, нет и не думайте! — Она трясла своими пакляными волосами, пока мы с Вингой усердно благодарили за помощь (ума не приложу, как это Винга умудрилась раскровенить себе щеку) и участие. — В гостиницу? Это же на другом конце города, господа! И такси лучше не вызывать… В нашем городе таксисты, знаете, в основном южане… — она метнула взгляд на Милана, на эту живую копну, словно проверяя, как он станет реагировать; копна жевала и при этом намазывала икру на ломоть хлеба. — Словом, мы приготовим для вас комнату».
Винга покраснела и зачем-то уставилась в пол.
«Не унывай, — сказал я. — Господин архитектор обещал подвезти».
«На машине? О, нет!.. Он устал… Мой папочка очень устал. Но завтра… в семь часов… само собой… До гостиницы или…»
«Нам обязательно, — сказал я, стараясь не глядеть на Вингу, поскольку и без того представлял себе ее лицо… — Мадам уезжает в Дахау…»
«Дахау?»
«Ну, в Мюнхен… А оттуда… Может, в Дахау она найдет своего отца…»
«Он там работает? Лечится?.. Да, тамошние грязевые ванны у нас славятся… И, кажется, там болота… И еще какая-то химия… Карл мне в свое время…»
«Нет, нет… Он там, может быть… погиб…»
«Умер?»
«Да… Возможно, что там, в этой преисподней «новой Европы», он был узником Гитлера…»
«Отец? У такой молоденькой? Странно…»
«Мне тоже странно, мадам… На свете странного куда больше, чем мы думаем… Может, даже больше, чем простого, обыденного… Я утверждаю это, исходя из своего, увы, уже не самого скромного жизненного опыта…»
Архитектор постучался около семи и пригласил позавтракать; в кухне на столе валялось несколько засохших вчерашних бутербродов и сопел электрический чайник. Кох был чисто выбрит, в безукоризненно отутюженных брюках (и когда он спал?), в другом, ярко-желтом, галстуке и белом жилете — не знаю, для чего летом так одеваться; его сухие, казалось, шуршащие, точно целлофан, губы с усилием жевали похожий на кусок картона хрусткий сандвич; тусклые глаза смотрели на часы на стене.
«Очень приятно… мне было очень приятно… — бормотал он, ведя нас с Вингой вниз по той же беломраморной, ослепительной лестнице, мимо ловца неверных жен Фрица Клеменса, через небольшой чистенький, вымощенный светлым камнем двор к просторному гаражу, где без всяких замков и задвижек, почивал ночью его «форд»; рядом отдыхала еще одна, похожая, но только белоснежная, машина, — видимо, то было авто мадам Эрики. — И моей жене было приятно… Эрика — современный человек… И она, знаете, любит русских… А я… вы поймете…»
Не знаю, что должны были означать его слова; уж не сталинградские ли впечатления?.. А может, неловкость из-за их несколько своеобразной семейной жизни — я не успел об этом как следует подумать.
Отель «Ленц» оказался гораздо ближе, чем мне представилось ночью, еще издалека я заметил красный туристский автобус. Винга молча подала мне руку.
«Лучше не провожай, — сказала она, избегая смотреть на меня. — Не надо… И потом, ты ведь обещал… Ну, этой Эрике… когда проводишь меня…»
«Обещал? Да, да… Подождет!»
«Женская доля — ждать да ждать… Но не все такие, как…»
Ну вот! Начинается… А ведь я… кажется…
«Как ты? Нет… ты неповторима…»
«Я не о том… я вообще…»
«И я, Винга, вообще… — Я тронул ее за локоть — осторожно, совсем легонько, и все равно она вздрогнула. — Ну, вернемся в Вильнюс, там и…»
«Что там?» — она раскрыла большие глаза.
«Поговорим…»
«Там?..»
«Ну да… Как всегда, обыкновенно…»
«Как всегда? Обыкновенно?..»
«Ах, Винга, только не сейчас… Тебя ждут… — Я нахмурился, почему-то хотелось поскорей кончить этот разговор, эту ночь; и в самом деле, уже было утро… — Не здесь… понимаешь?..»