Чтение онлайн

Соотнесение этой концепции с тем, что известно о системе коллективной ответственности Шанского Яна из других источников, в частности, из фрагментов права Цинь, показывает, что «живущих вместе» (т. е. членов одной семьи) считали обладателями особого знания обстоятельств материальной и духовной жизни друг друга и присуждали в случае грабежа и других преступлений к тому же наказанию, что и преступника [382] . «Императорский секретарь», в сущности, старается обосновать эту циньскую систему, функционировавшую и в его время. Его стремление не делать исключения для ближайших родственников из системы коллективной ответственности противоположно конфуцианской позиции по этому вопросу.

Таким образом, общее между правовыми воззрениями конфуцианцев и легистов — в соотнесении наказаний с космосом и в наделении «указов» воспитательной, а «законов» — карательной функцией. Но конфуцианцы считали функцию законов и наказаний вспомогательной по отношению к благой деятельности государя, основанной на свойствах его личности («наставление при помощи внутренней духовной силы (дэ)» и т. п.) и использующей «нормы поведения», и надеялись, что законы и наказания применяться не будут; по их мысли, законы должны быть малочисленны, мягки и содействовать духовному преображению, а чиновники должны быть человечны и применять их неохотно. «Сановник» и «императорский секретарь» теоретически считали карательную функцию не менее важной, чем функция проявления человеколюбия, но подчеркивали, что именно закон — основа управления; они рассматривали закон как идеальный стандарт, восполняющий личные недостатки монарха, вследствие чего их концепция управления была менее персоналистичной, чем конфуцианская; по их убеждению, законы должны быть многочисленны и суровы, а применять их следует по примеру «жестоких чиновников». Конфуцианцы видели в соответствии наказания преступлению и награды заслуге универсальный принцип, нарушение которого вызывает неполадки в космосе, считали, что наказание притягивается преступлением в качестве объекта «того же рода»; для них характерно стремление модифицировать закон в сторону партикуляризма, чтобы он учитывал волю обвиняемого при вынесении приговора и избавил родственные и соседские группы от коллективной ответственности. «Сановник» и «императорский секретарь» трактовали награды и наказания в духе универсализма, но акцентировали применение наказаний; они не считали, что несоответствие наказаний преступлениям влияет на космос и что наказание должно следовать принципу талиона, а поэтому выдвигали принцип тяжелого наказания за легкое преступление. Они связывали между собой мысли о неотвратимости и суровости наказаний, принципы универсализма закона и тяжелого наказания за легкое преступление и в этом духе защищали принцип коллективной ответственности [383] .

Изучение экономических взглядов спорящих сторон в «Янь те лунь» позволяет осветить проблему влияния неэкономических идей на экономические аспекты конфуцианства и легизма. Оно дает возможность проследить, как компоненты древней картины мира легли в основу взглядов спорящих на роль государства в экономике.

Реконструкция экономических взглядов конфуцианцев показывает, что их мысли об этой роли всецело определены их концепцией мироустроения, предусматривающей в первую очередь выполнение государем функции «устроения людей». Это предполагает развитие в людях этического начала, в частности «человеколюбия и справедливости», и подавление в них корыстного начала — «необузданности желаний», жажды «выгоды от второстепенного [занятия]». Условием успеха «наставления и духовного преображения» народа «знаток писаний» считает соблюдение государем и его чиновниками принципа «не показывать [примера погони за] выгодой», иначе «обычаи народа станут отличаться неискренностью... [люди] повернутся спиной к своему долгу и устремятся в погоню за выгодой...» [384] . При этом оппозиция «справедливость — выгода» описывает объекты двух противоположных желаний дуальной человеческой природы. Победит ли в простолюдине «любовь к справедливости» или «желание выгоды», зависит от того, что считает важным правитель. По-видимому, «знаток писаний» разделял этот изложенный в гл. 27 «Сюнь-цзы» взгляд (см. выше, с. 51) [385] .

Возражения конфуцианцев против того, чтобы чиновники вмешивались в экономику и стяжали прибыль, отразились в осуждении тех, что «соревнуются с народом в [погоне за] выгодой, разлагают простоту, [свойственную] честным и искренним, и достигают духовного преображения [людей в] алчных и низких». Соотнесение этого взгляда с конфуцианской традицией обнаруживает, что, согласно Дун Чжун-шу, в нем воплощен принцип единства — запрещение обладателям «окладов и жалований» «совмещать их с малой прибылью» [386] , чтобы у них был лишь один источник дохода. Во имя выполнения функции «устроения людей» монарх и его чиновники должны отказаться от легистских экономических институтов, созданных, на взгляд конфуцианцев, ради стяжания прибылей — казенных монополий на соль, железо и опьяняющие напитки, учреждений, «уравнивающих перевозки» налоговых поступлений и занимающихся стандартизацией цен, воздержаться от введения казенной монополии на литье медной монеты [387] и т. д.

Стяжанию прибылей идеальный государь предпочитает преображение людей. «Знаток писаний» формулирует принцип нестяжания власти: «Истинный царь не накапливает и не собирает [богатство, а] хранит его внизу, у народа, держится далеко от выгоды, [доставляемой] второстепенным [занятием], и «сосредоточивает усилия на [выполнении] долга по отношению к народу»; если долг и нормы поведения будут установлены, то народ будет духовно преображен верховным [правителем]...» [388] . «Хранение у народа» (или «в Поднебесной» и т. п.) выступает в «Гуань-цзы», «Хань Ши вай чжуань [1301», докладе трону Сяо Ван-чжи [131] и Ли Цяна [132] (61 г. до н. э.) [389] и других текстах как принцип «истинного царя» (или «древности»), подразумевающий, в частности, отказ государства от получения того или иного вида налога или же дохода (например, откупов от наказаний за преступления), а также отказ хранить богатства в государственной сокровищнице. «Хранение у народа» предполагает следование принципу единства, ибо, как выражался «знаток писаний», «если извлекают прибыль там, непременно производят трату здесь» (см. выше, с. 79); по словам Гуань Чжуна [133], «если наверху есть накопленное богатство, то внизу у народа и чиновников непременно окажутся нехватка и недостаток» [390] .

Поэтому «знаток писаний» считал, что казна должна собирать с народа «только налоги с доходов от земли (цзу шуй [134]) — и все». Этот взгляд следует сопоставить с аналогичной точкой зрения, высказанной ранее Бу Ши (см. выше, с. 10) [391] , противником политики вмешательства государства в торговлю, проводившейся Сан Хун-яном.

Суть конфуцианской экономической политики сформулирована «знатоком писаний», который не случайно назвал ее «путем устроения простолюдинов». Этот путь заключается для него «только в том, чтобы [государь] умерил свои расходы и высоко ставил основное [занятие], разделил землю и ввел «колодезные поля» — и все» [392] . Соотнесение принципа «умерения расходов» с конфуцианской традицией показывает, что его разделял еще Конфуций. Сочетание этого принципа с высокой оценкой «основного» занятия встречается у конфуцианцев по крайней мере начиная с Сюнь-цзы, в частности и при Западной Хань (например у Гун Юя), но (судя по «Мо-цзы [135]» и свидетельству Сыма Таня) не конфуцианцы, а школа моистов первая выдвинула идею «укрепления основного [занятия] и умерения расходов» [393] .

Мысль об «умеренности» государя в расходах связана с высоким персонализмом конфуцианской теории мироустроения: «когда высший любит богатство, то низшие умирают ради выгоды» [394] под его влиянием. «Умеренность в расходах» сочетается у государя с «сокращением [казенных] дел». По словам «достойного и хорошего человека», она ведет к обогащению народа: «Если уменьшить труд [простолюдинов на повинностях] и умерить расходы [государя], то «народ станет богат сам собой»» [395] . Но обогащение — не самоцель, а ступень к духовному преображению: «Когда народ расточителен, то показывают ему [пример] бережливости; когда народ бережлив, то показывают ему [пример] поведения в соответствии с нормами», — повторяет «достойный и хороший человек» слова «Ли цзи». «Умеренность» должна сделаться отличительной чертой стиля жизни не только государя, но и его министров, сановников и их потомков, которым следует «стать самим умеренными и бережливыми, вести за собой [других примером собственной] честности и простоты» [396] .

По мнению конфуцианцев из «Янь те лунь», стиль жизни народа тоже должен в идеале отличаться умеренностью. Так, полагают они, было в древности, когда люди были заняты в «основном занятии», их чувства-желания были «просты», а средств было достаточно. «Знаток писаний» указывает, что в пору «совершенного устроения глубокой древности народ был прост и высоко ценил основное [занятие], был спокоен и счастлив и имел немногочисленные потребности», был доволен своим жилищем, обычаями, пищей, орудиями и утварью [397] . Оба конфуцианца противопоставляют этому идеалу современность, когда многие в народе занимаются «второстепенным», т. е. ремеслом и торговлей, имеют неумеренные желания, расточительны, и происходит поляризация богатства и бедности, несущая неимущим «голод и холод» [398] . Конфуцианцы связывают с разными занятиями разные состояния человеческих желаний, которые, по их мнению, в обществе с земледельческим хозяйством натурального типа умеренны, а в обществе торгово-ремесленной экономики товарного типа чрезмерны: «Когда совершенствуют второстепенное [занятие], то народ предается излишествам; когда совершенствуют основное [занятие], то народ прост и честен» [399] . Они полагают, что при истинном царе «на рынках торговцы не будут пускать в обращение товары, которые бесполезны, ремесленники не будут изготовлять утварь и орудия, которые бесполезны»; царь «не дорожит бесполезными [вещами] и таким образом делает свой народ умеренным» [400] . Производство и продажа предметов роскоши и т. п., по конфуцианским понятиям, — это явление, свойственное современности — эпохе развития материальной жизни и духовной деградации с присущими ей непомерными желаниями.

Поэтому «знаток писаний» выступает не только против подобной «внутренней торговли», но и против такого аспекта «второстепенного занятия», как неэквивалентный обмен с варварскими землями, откуда в «государство центра» текут вещи или бесполезные, или менее полезные, чем китайские, и куда из Китая утекают «плоды землепашества и шелководства», реальные ценности, а в результате наше «добро и богатства наполняют внешнюю [область мира]». Он осуждает нынешний век с его упадочными обычаями, когда люди «гоняются за товарами варваров мань и мо [135а] и затуманивают ими глаза [жителям] государства центра, ...обменивают ценности, [привезенные за] десять тысяч ли, попусту теряют дни и тратят труд [ради того, что] бесполезно для применения на практике». Он противопоставляет его древности, когда при мироустроителе Юе и государь и народ были удовлетворены богатствами собственной страны, «средства для расходов были обеспечены, и [для этого] не нуждались в землях варваров мань и мо и продуктах отдаленных краев», а также временам материального благополучия при Хань, предшествовавшим походам У-ди против варваров [401] .

Конфуцианцы приняли мысль о неравноценности разных видов труда, отраженную в иерархии «основного» и «второстепенного» занятий. На их взгляд, «одежда и пища — основа для народа, посев и жатва — обязанности народа», производство пищи и одежды, «пахота мужчин и прядение женщин суть важнейшее занятие Поднебесной» [402] . Свои функции, но второстепенные, есть у торговли и ремесла: «...торговля — то, с помощью чего пускают в обращение скопившиеся и залежавшиеся [товары], ремесло — то, с помощью чего обеспечивают наличие [сельскохозяйственной] утвари и орудий, это не основные обязанности в благоустроенном государстве» [403] . Конфуцианцы видели разделение труда между земледелием, ремеслом и торговлей и считали, что «в древности... [товаров, на которые был] спрос... у простолюдинов четырех [разрядов], было достаточно для взаимного обмена. Поэтому земледельцы не покидали полевых межей, но у них было достаточно орудий для обработки земли; ремесленники не рубили и не валили [деревьев], но у них было достаточно лесного материала; гончары и плавильщики не пахали полей, но у них было достаточно необработанного и обмолоченного зерна. Каждый из ста кланов получал то, что ему было удобно, а вышестоящие бездействовали, [не беспокоясь] об этом» [404] .

Конфуцианцам казался идеальным стихийный натуральный обмен, существовавший в древности, «когда устраивали рынки», где «не было монет в форме ножа, каждый «обменивал то, что у него есть, на то, чего у него нет»»; затем началось развитие денег, форма которых «неоднократно изменялась, а простолюдины становились все более фальшивыми». Поскольку проявление в народе склонности к обману мыслилось (в частности), как последствие вмешательства государства в денежное хозяйство, «знаток писаний» был против такого вмешательства и предлагал «не запрещать монеты в форме ножа и таким образом ввести в обращение деньги народа» [405] . Другой причиной роста обмана в мире конфуцианцы считали нынешних представителей «второстепенного занятия». Как указывает «знаток писаний», «торговцы... увеличивают обман, ремесленники... приукрашивают надувательство... сердца их не знают стыда», вследствие чего «неискренние люди обманывают, а честные люди становятся неискренними», тогда как «в древности торговцы... не обманывали [людей завышенными ценами]; ремесленники... не прибегали к надувательству» [406] .