Чтение онлайн

Нами был рассмотрен также вопрос о реализации принципа единства во взглядах чиновников на подбор кадров.

«Сановник» не отвергал самого метода «отбора и рекомендации» достойных ученых, считая его необходимым в государстве; в его словах одновременно выражены надежда получить таким путем хороших советчиков и разочарование от того, что рекомендованные конфуцианцы не оправдали ее. «Сановник» и его единомышленники осуждали лиц «конфуцианского» типа, выдвинутых в их времена путем «отбора и рекомендации», низко оценивали их достижения, возражали против использования на службе конфуцианцев, указывая на их недостатки [330] .

На соответствующие взгляды «сановника», видимо, повлияло представление о единстве как принципе миропорядка, описываемое формулой «один, а не два». «Сановник» заявлял, что в древности для конфуцианцев не было места в структуре общества и что они дармоеды, бесполезные для дела устроения [331] . Этот взгляд был соотнесен нами с легистской традицией отношения к конфуцианцам и моистам, характерной для Шанского Яна и Хань Фэя. Описывая ситуацию, когда государь одновременно опирается на земледельцев и воинов и чтит людей, ведущих себя в конфуцианском духе или проповедующих моистские взгляды, Хань Фэй говорил: «Поэтому несовместимые вещи не сосуществуют друг с другом» [332] . Это установка на инь. Возражения «сановника» против предоставления постов конфуцианцам, видимо, проистекают из скрытой установки на единство в духе «Хань Фэй-цзы»; она является зеркальным отражением конфуцианской установки на ян.

Что до других способов подбора кадров, «сановник», несомненно, был сторонником продажи должностей [333] и, быть может, положительно относился к принципу рекрутирования бюрократии по происхождению [334] . Следовательно, он стоял за «смешанный» путь выдвижения бюрократии, совмещавший способ «рекомендации» достойных с другими способами, осуждаемыми конфуцианцами.

«Императорский секретарь» сочетал мысль о единстве цели у различных выдающихся людей с идеей множества путей к этой цели: «У совершенномудрых людей «разные дороги», но они «приходят к тому же», кто идет, кто останавливается, но их устремления едины». В этих словах использована цитата из «Си цы чжуань [121]», которая ранее была интерпретирована эклектиком даосского толка Сыма Танем в том смысле, что философские школы идут «разными дорогами» к одной и той же цели — «устроению» Поднебесной [335] . «Императорский секретарь» цитировал «Си цы чжуань» в ином контексте, чтобы доказать, что при подборе кадров ценятся не нравственная безупречность и бескомпромиссность конфуцианцев, «придерживающихся [лишь] одного пути», а хитрость, гибкость и отсутствие излишней щепетильности у талантливого человека, который умеет достичь результата («совершить подвиг») и ценой «малой кривизны [добиться] великой прямизны». Соотнесение этих мыслей с идеями доклада трону Мэй Фу [122] (ок. 15-8 гг. до н. э.) показывает, что это принцип подбора кадров, характерный для «пути гегемона» [336] .

Представление о единстве воплотилось и во взглядах «сановника» на государственное управление. Согласно Хуань Таню [123] (43 г. до н. э. — 28 г. н. э.), отличительной чертой «пути гегемона» (т. е. политической доктрины легизма) была мысль, что «власть исходит от одного [монарха] и правленье не имеет второго источника» [337] . В 221 г. до н. э. в обращении к трону циньских министров (в числе которых был легист Ли Сы) указывалось, что «законы и указы исходят от одного [монарха]» [338] . У «сановника» нет такого высказывания, но есть довольно близкие. Дело в том, что «законы» рассматривались легистами как стандарты, а «сановник» неоднократно подчеркивал важность установления государем единых стандартов, но не в правовой, а в экономической области; он был сторонником унификации рыночных цен, «объединения» (монополизации) в руках государства соли и железа, унификации их потребления (в частности, стандартизации изделий из железа) и «выравнивания» цен на них как на товары, наконец, унификации денежной системы (см. ниже, с. 102-107) [339] .

Установление единых стандартов в сфере экономики «одним человеком» — государем — рассматривалось как путь реализации его единого отношения к обоим районам империи — «внутреннему» и «внешнему», ко всем ее жителям — «пребывающим близко» и «пребывающим далеко». Политика «уравнивания» имуществ, защищавшаяся «сановником», тоже была своеобразной формой воплощения универсализма монарха, который стремился посредством нее унифицировать положение своих подданных. Наконец, социальным последствием своих экономических и других мер «сановник» считал возвращение народа к «основному», т. е. одному занятию. Следовательно, он мыслил единое отношение государя к подданным как способ утверждения принципа «одна социальная группа — одна функция — один источник дохода» [340] .

Таким образом, единство стоит наверху шкалы ценностей и у конфуцианцев, и у их оппонентов. И те и другие разделяли мысль о нем как о принципе миропорядка, согласно которому в каждый данный момент возможен расцвет «одной, а не двух» противоположностей и одной социальной группе соответствуют одна функция и один источник дохода. При этом конфуцианцы понимали единство как разное отношение к двум взаимосвязанным противоположностям, как установку на одну из них (ян), а их оппоненты колебались между универсалистским отношением к этим противоположностям и партикуляристским предпочтением одной из них (инь), проявившимся в возражениях «сановника» против приема конфуцианцев на службу. Конфуцианцы исходили из магико-этической интерпретации единовластия, по которой «один человек» — монарх — должен духовно преобразить народ по своему образу и подобию, постепенно приведя его к единству при помощи своей устроительной силы дэ; поэтому они заботились о нравственности проводников государева влияния — чиновников, считали, что на службе следует использовать только таких же конфуцианцев, как они, рекрутируя их лишь путем «отбора и рекомендации». «Сановник» же исходил из того, что монарх является единственным источником власти, которая проявляется одинаково по отношению ко всем; воплощением такого отношения он считал экономические (и правовые) стандарты; он не мыслил эту власть способной духовно преобразить простолюдинов, но полагал, что она в состоянии унифицировать их положение и сделать так, чтобы у них было лишь одно занятие — «основное», а для этого она должна взять на себя «второстепенное занятие»; поэтому чиновники вольны стремиться к выгоде, богатству, предпринимательству, а путь подбора кадров может быть «смешанным» [341] .

Рассмотренные категории культуры реализовались в воззрениях оппонентов на ряд вопросов. Здесь целесообразно остановиться на их взглядах на право и экономику.

Изучение правовых воззрений конфуцианцев и их оппонентов из «Янь те лунь» особенно актуально в связи с исследованием процесса «конфуцианизации» права, начавшегося при Западной Хань [342] . Реконструкция конфуцианских правовых воззрений показала, что, по мысли «знатока писаний», наказания имеют определенную функцию в космосе, копируют образ действий Неба в осенне-зимний период и связаны с инь; их функция предусмотрена миропорядком как вспомогательная по отношению к благой деятельности государя, связанной с ян, — «наставлениям при помощи внутренней духовной силы (дэ)» — и стоит иерархически ниже ее (см. выше, с. 53-54, 61-62). Сравнение этой концепции со взглядами Дун Чжун-шу показывает, что они определили ее [343] .

Поэтому «знаток писаний» различал два вида законоположений. По его мнению, «указы» фиксируют «наставления», с их помощью «руководят народом», совершенный мудрец создает их, имитируя активность весны и лета; а «законы» фиксируют «наказания», с их помощью «запрещают жестокости и насилия», совершенный мудрец создает их, подражая активности осени и зимы [344] .

Конфуцианцы сознавали бессилие наказаний и законов духовно преобразить человека, сделать его «бескорыстным» или «человеколюбивым». «Благородным мужем» они считали того, кто умеет распознать и устранить зло, пока оно еще в зародыше, в результате чего «законы и указы установлены, но не используются». А «обычным человеком» они считали чиновника, который «выносит решение о том, что уже произошло», т. е. наказывает за преступления [345] . Соотнесение этого суждения с изречением, встречающимся у Цзя И, Сыма Цяня, в «Да Дай Ли цзи [124]», показывает, что разница между «благородным мужем» и «обычным человеком» соответствует разнице между «нормами поведения» и «законами»: первые «воспрещают [нарушения] до того, как они произошли», а вторые «применяются после того, как они уже произошли» [346] . «Нормы поведения», как и «наставления», стоят на шкале ценностей выше «законов» и «наказаний» и рассматриваются как главное средство воздействия государя на людей; наказания следует применять к непослушным, только если «нормы поведения» и «наставления» не возымели действия. Выполнение «норм поведения и долга» делает излишним применение наказаний. «Совершенномудрые люди опираются на законы, чтобы завершить наставление, когда наставление бывает завершено, то наказания не применяются» [347] , — говорит «достойный и хороший человек». «Знаток писаний» считает законы той средой, в которой живет народ, состояние и поведение которого зависит от того, «чиста» она или «мутна»: если она «чиста», народ спокоен, с удовольствием занимается своим делом, богатеет, становится человеколюбив и забывает о соперничестве, не нарушает запретов, и тогда не к кому применять законы. С его точки зрения, в идеале государева сила дэ должна быть обильна и ясно видна, а законы малочисленны, ясны и кратки; их обилие мешает их усвоению народом и единообразному применению чиновниками, ведет к росту преступности. Конфуцианцы осуждают суровость законов и наказаний, которая не может остановить преступлений и долго служить основой для управления [348] . По их понятиям, наказания призваны не только выполнять карательную функцию, но и содействовать воспитанию, а их применение — давать уроки людям. По словам «достойного и хорошего человека», «благородный муж не откладывает наставлений, но не спешит с наказаниями; наказав одного, исправляет сотню; казнив одного, остерегает тьму... Когда единожды применено наказание через смертную казнь, простолюдины следуют нормам поведения и долгу. Ведь «высший преображает низших, как ветер клонит траву»: нет такого, который не последовал бы наставлениям» [349] .

Конфуцианцы подчеркивали, что правильное функционирование законов зависит от личности правителя, будь то государь или чиновник, ибо законы — всего лишь орудия управления [350] .

По мнению конфуцианцев, благое воздействие государя накладывает отпечаток и на чиновников, применяющих наказания: те должны ориентироваться на человечность, чувствовать нежелание наказывать, испытывать стыд за собственную неспособность духовно преобразить преступника, скорбеть о его несовершенстве. «Достойный и хороший человек» подчеркивает, что «милости» «благородного мужа» «простираются на наказанных людей», он «невесел, когда осуществляет наказания» [351] .

Конфуцианцы разделяли принцип соответствия наказаний преступлениям. По мнению «знатока писаний», его осуществление зависит от соблюдения нравственности: «Когда выполняют нормы поведения и долг, то наказания... соответствуют [преступлениям]». «Достойный и хороший человек» отмечал влияние правильной работы судопроизводства на космическую гармонию: «Когда [решения по] тяжбам были справедливыми, наказания... были подходящими, то темное и светлое начала оказывались приведены в гармонию, ветры и дожди бывали ко времени» [352] . Сопоставление этой мысли со взглядами Дун Чжун-шу показывает ее зависимость от этих взглядов, по которым при несоответствии наказаний преступлениям рождаются вредные «дыхания» и ненависть, нарушается гармония между высшим и низшими, инь и ян, появляются дурные знамения [353] .

«Знаток писаний» воспринимал отношения наказания и преступления как взаимодействие объектов «того же рода». Осознавая принцип соответствия наказаний преступлениям и наград заслугам как своего рода «космический закон», он подчеркивал неотвратимость его действия, характерную для идеальной древности (а ныне утраченную), когда «наказания налагались обязательно, и не было амнистий, амнистировали только в сомнительных случаях». Он выражал озабоченность тем, что в его век, «когда близкий совершает преступление... его не обязательно казнят», «когда далекий имеет заслуги... его не обязательно награждают», т. е. «тем, что нет законов, которые бы непременно исполнялись». В этих словах утверждается принцип универсализма закона, наград и наказаний. Парадоксальным образом этот тезис выдвинут в полемике с поборниками универсализма — легистами, в противовес легистской практике судопроизводства [354] .