Чтение онлайн

– Этим я больше заниматься не буду, Фрэнк, – сурово сообщает Херб и еще сильнее налегает на колеса кресла. – Собираюсь уйти оттуда.

– Почему, Херб?

Не лучшая новость для начала статьи.

– Да мне ничего там толком сделать не удается, Фрэнк. Слишком много всякой херни под ногами путается.

Шоссе, отделяющее нас от озера, мы пересекаем в неловком молчании. Снег здесь почти весь растаял, осталась лишь его серая корочка на обочине, заваленной сором, который выбрасывают проезжающие. Сто лет назад этот край был лесистым, озеро – величественным и прекрасным. Идеальное место для пикников. Теперь же оно загублено домами и автомобилями.

Херб спускается к берегу по бетонному скату для лодок, что тянется меж двух обнесенных заборами коттеджей, чьи окна заколочены досками, поднимается, яростно крутя колеса, на дощатый причал. За озером видна скоростная магистраль, на берегу за коттеджами поднимаются над кронами деревьев «русские горки». Где-то рядом с ними стояло «Казино», однако теперь и следов его не видно.

– Занятно, – говорит Херб, едва перед ним открывается озеро. – Когда я только-только увидел тебя, твою голову окружал нимб. Большой, золотистый. Ты его замечал когда-нибудь, Фрэнк?

Херб рывком обращает ко мне свое большое лицо, улыбается и снова поворачивается к пустому, ровному простору воды.

– Никогда, Херб.

Я присаживаюсь на сваренные из труб перила, которые тянутся к концу причала, где покачиваются на мелководье две алюминиевые лодки.

– Нет? – переспрашивает Херб. – Ладно.

Несколько секунд он молчит, думая о чем-то, потом произносит, не глядя на меня:

– Я рад, что ты приехал, Фрэнк.

– Я тоже, Херб.

– Знаешь, Фрэнк, меня иногда такая злость берет. Пропади она. Просто киплю весь.

Он вдруг бьет ладонями по черным подлокотникам кресла, покачивает головой.

– Из-за чего, Херб?

Я ничего пока не записал и к магнитофону не прикоснулся, а следовало бы, потому что память у меня никудышная. Я всегда принимаю слишком близко к сердцу то, что мне говорят, не уделяя должного внимания деталям. Мы с Хербом все еще пытаемся получше узнать друг друга, а мне по опыту известно: поспешив с интервью, можно получить настолько искаженное представление о человеке, что он даже и не узнает себя в твоей писанине – первый признак плохо сработанной статьи.

– У тебя есть какие-нибудь теории насчет искусства, Фрэнк? – спрашивает Херб, крепко опершись подбородком о кулак. – Я хочу сказать, э-э, имеешь ты полное представление о том, к примеру, как увиденное художником соотносится с тем, что он в конечном счете изображает на холсте?

– Пожалуй, нет, – отвечаю я. – Мне вон Уинслоу Хомер [36] сильно нравится.

– Ладно. Он хорош. Очень хорош, – говорит Херб и беспомощно улыбается.

– Думаю, напиши он это озеро, оно выглядело бы и ощущалось совсем как сейчас.

– Может быть. – Херб отворачивается к озеру.

– Сколько времени ты играл в профессиональный футбол, Херб?

– Одиннадцать лет, – печально отвечает он. – Год в Канаде. Год в Чикаго. Потом меня обменяли на здешнего игрока. Тут я и остался. Знаешь, Фрэнк, я недавно читал об Улиссе Гранте, [37] – Херб с силой кивает, – он сказал перед смертью: «Думаю, я не личное местоимение, а глагол. Глагол обозначает: быть, действовать, страдать. И я обозначаю все это». – Херб снимает очки, держит их, разглядывая оправу, крепкими пальцами форварда. Глаза его красны. – В этом есть какая-то правда, Фрэнк. Но как по-твоему, какого дьявола он имел в виду? Глагол? – Херб поворачивает ко мне встревоженное лицо. – Мне это уже несколько недель покоя не дает.

– Понятия не имею, Херб. Может, он подводил итог своей жизни. Многое кажется нам более важным, чем оно есть на самом деле.

– И хорошего в этом мало, так? – Он снова вглядывается в очки.

– Трудно сказать.

– А нимб твой исчез, Фрэнк. Тебе это известно? Ты опять выглядишь как все прочие люди.

– Так оно и неплохо, нет? Я не возражаю.

Мне становится ясно, что Херб страдает очень серьезными перепадами настроения и, весьма вероятно, забыл сегодня принять стабилизирующую таблетку. Возможно, он решил поговорить со мной напрямик, излить душу, но я не думаю, что из этого может выйти хорошее интервью. Лучшие получаются, когда спортсмен обладает твердыми взглядами на жизнь и готов подробно их изложить.

– Могу тебе сказать, что об этом думаю я, – говорит Херб, щурясь, без очков он видит плоховато. – По-моему, он считал, что обратился в действие. Понимаешь, Фрэнк? И действие это – смерть.

– Понимаю.

– А такое представление о жизни ужасно. Не быть, а только действовать.

– Ну, это всего лишь представления Гранта, Херб. У него были и другие заблуждения. Целая куча.

– Это, черт подери, настоящая жизнь, Фрэнк. Пойми! – Лицо Херба искажается от борьбы с какой-то неистовой силой, но сразу же пустеет. – Я всего пару дней назад читал, что американцам вечно кажется, будто настоящая жизнь протекает где-то еще. Дальше по дороге, за поворотом. А она идет прямо здесь. – Херб снова ударяет ладонями по подлокотникам. – Ты понимаешь, к чему я клоню, Фрэнк?

– Думаю, да, Херб. Я стараюсь.

– Проклятье! – Херб яростно вздыхает. – Ты даже не записываешь ничего!

– У меня все здесь, Херб, – говорю я и пристукиваю себя по голове.

Он бросает на меня сумрачный взгляд:

– Известно тебе, что такое лишиться ног, Фрэнк?

– Нет, Херб, не известно. По-моему, это очевидно.

– Ты терял кого-нибудь из близких?

– Да. – Я уже хорошо представляю себе, как начинаю злиться на Херба еще до окончания этого разговора.

– Ладно, – произносит Херб. – Ноги просто замолкают, Фрэнк. Я моих больше не слышу.

И улыбается диковатой улыбкой, подразумевающей, что он мог бы порассказать мне о жизни черт-те сколько того, чего я о ней не ведаю. Ну разумеется, люди всегда воспринимают тебя неверно. Ты приходишь, чтобы взять у них интервью, и они автоматически решают, будто ты просто используешь их для подтверждения целой кучи того, что о них всем уже известно. Однако в моем случае ничто не может быть несправедливее. Да, верно, я ожидал повстречать другого Херба Уолджера, не того, какого увидел, – более крепкого, сдержанного, с высоко поднятой головой, парня, который отодрал бы, если б мог, багажник расплющенной малолитражки, чтобы вытащить тебя из нее. А нашел человека дремотного, как сипуха. Но этот урок для меня не новый. Невозможно заниматься моим делом, думая, что знаешь то, чего узнать нельзя. Это первое правило, какое следует преподавать на любых курсах журналистики, помещать на первую страницу любого учебника; слишком многое в жизни, даже в той, которую ты, по-твоему, изучил, в жизни спортсменов, предугадать невозможно.

Наступает долгое молчание – Херб рассказал мне главное: что такое лишиться ног. Это вовсе не пустые мгновения, во всяком случай, для меня, и я не чувствую себя обескураженным. Мне все еще хочется думать, что у меня осталась возможность собрать материал для статьи. Может быть, махнувший рукой на лекарство Херб придет наконец в себя и у него появятся неожиданные, интересные мысли, которыми он захочет поделиться со мной, вместо того чтобы нести без умолку всякую чушь. Такое случается что ни день.