Чтение онлайн

– Позвонишь мне завтра? – спрашиваю я, приподнимаясь на локтях. Голова начинает побаливать, но на лице моем по-прежнему играет улыбка безунывного неудачника.

– Сомневаюсь. – Она скрещивает руки – совсем как комиксовая Мэгги. И где ей взять лучшего Джиггса, [60] чем я? Кто хуже меня умеет учиться на собственных ошибках?

– Иди-ка ты домой, – говорю я. – Видеть меня стоящим на ногах будет для тебя унизительно.

– Я не хотела сбивать тебя с ног, – высокомерно сообщает она.

– Черта лысого ты не хотела, – отвечаю я. – Если бы ты умела толком складывать кулак, ты бы меня нокаутировала. Просто ты его по-бабски сжала.

– Я редко дерусь.

– Продолжай упражняться, – советую я.

– Ты правда в порядке?

– Позвонишь мне завтра?

– Может, позвоню, может, нет.

Я действительно слышу шуршание, с которым трутся о кожу ее чулки, когда Викки поворачивается и уходит по обдуваемой ветром лужайке, помахивая руками, переступая с носка на носок, чтобы туфли не потонули в грязи. Она не оглядывается – да и зачем ей? – и скоро скрывается в доме. И Кэйд тоже отходит от окна. Некоторое время я сижу у машины, там, куда упал, смотрю на рваные тучи, жду, когда мир замедлит страшное вращение свое. Все представляется мне манящим, многообещающим, хоть я теперь и не уверен ни в чем. А ну как жизнь переиграла меня, точно неуклюжего полузащитника, и оставила валяться здесь навсегда.

На обратном пути порывы ветра бьют в лобовое стекло, затрудняя движение. Честно говоря, погода в этот уик-энд выдалась омерзительная, хотя в пятницу утром, когда я стоял у могилы сына, никто такого не предсказал бы.

Дорогу для возвращения я выбрал неумно – лесистую, никаких тебе утешительных пейзажей, только сосны, болотца с поросшими печальной осокой бугорками и далекие просеки с указующими в небо мачтами линий электропередач, которые тянутся к Лейкхерсту и задушевному Форт-Диксу. Время от времени над хвоей вдруг мелькнет реклама продавца «понтиаков» или теннисный шарик, однако и те слишком скудны и абстрактны. Я мчусь сейчас по лезвию старой бритвы, именуемой страхом, не отделенный конструктивным расстоянием от того, что меня ждет, и вижу лишь длинный пустой горизонт, о котором говорила Экс, но которого я, по присущему мне идиотизму, не убоялся.

Все идущие этой дорогой машины в спешном порядке уматывают из Атлантик-Сити и с пляжей, и, добравшись до 98-го шоссе, я заглядываю в карту и решаю свернуть, перескочить на девятое, прорезать фермерские земли и через Фрихолд попасть домой. За окнами по-прежнему проносятся картины дурной погоды, приемник ловит неожиданные станции с неожиданными новостями – что будет завтра подано к ленчу в Клубе пенсионеров Саут-Амбоя («курочка по-городски» и «Техасский тост»); погода в Калиспелле и Кёр-д’Алене (куда более летняя). На феминистской радиостанции Нью-Брансуика женщина зачитывает сексуальным голосом грязный пассаж из «Тропика Рака» – монолог ван Нордена о любви, в котором он сравнивает оргазм с причащением, а потом просит найти ему женщину, которая окажется лучше него. «Найди мне такую манду, а? – умоляет ван Норден. – Если сумеешь, я отдам тебе мою работу». Затем дикторша устраивает бедному Миллеру основательную выволочку за такое его отношение, а следом сразу же идет предложение «познакомиться», сделанное секс-клубом, до которого рукой подать от моего офиса. Я сохраняю настройку на эту станцию, пока ветер не уносит ее слова, оставляя меня с приятной, пусть и недолгой мыслью о стодолларовой проститутке, которая ждет меня где-то и могла бы дождаться, наберись я смелости, потребной для ее поисков, и не будь связан другими обязательствами. Нерадостными. Наихудшего рода.

И тут я за две страшные минуты перебираю все, что могло бы обернуться к лучшему в течение ближайших двадцати четырех или тридцати шести часов, и у меня остается лишь трепетный, как мираж, образ Сельмы Джассим да те давние полночные часы полусна, полупьянства, полные крайнего возбуждения, ее стонов на арабском и моих животных предвкушений (даром что мне полагалось читать в это время работы студентов). Конечно, я не помню, о чем мы с ней говорили и как нам удавалось столь долго поддерживать друг в дружке интерес к тому, что мы могли предложить, – к закраинам наших взбаламученных жизней. Да ведь когда ты одинок, когда дошел до своей последней черты и увидел, что и от нее один только куцый хвостик остался, возможно все, любые упоенные восторги и в любых количествах. Тут-то тебя и ожидает крамольная свобода – если, конечно, ты в состоянии ее выдержать.

Что я действительно помню, так это долгие, волнистые вздохи в ночи, размеренное позвякивание кубиков льда в бокале, дым ее сигареты в темном доме преподавательницы танцев и тихий октябрьский воздух, наэлектризованный страстным желанием. А затем, на следующий день, долгую муть в голове после бессонной и бурной ночи и довольство тем, что ты вообще ее пережил.

Я не сожалею ни об одном из тех мгновений, как и вы не сожалели бы о том, что проглотили последние крохи, ну, скажем, ежевичного пирога, застряв на занесенном снегом проселке декабрьского Вайоминга, понимая, что никому не известно, где вы, и что солнца, которое опускается за горизонт, вам больше не увидеть. Сожаления тут и не ночевали, уверяю вас (хотя знакомство с Сельмой основательно увеличило расстояние между мною и Экс, сделав меня дремотным и бессловесным в самый неподходящий момент.)

Нет, я не жертва прошлого. И, въехав по 524-му шоссе в городок Адельфия, штат Нью-Джерси, я сворачиваю на пустую автостоянку магазина «Акме» и звоню в Провиденс, где, по моим представлениям, она должна находиться. Голос ее поможет мне. Вернее, чем четыре стодолларовые проститутки и бесплатный вояж в Кёр-д’Ален.

В телефонной будке я грузно приваливаюсь к холодному плексигласу, разглядывая скопившиеся на автостоянке проволочные магазинные тележки, пока оператор далекой 401-й зоны ищет ее имя в списках абонентов. За асфальтовым простором стоянки работает, несмотря на Пасху, бургерная «Нулевая отметка» – реликт старых приземистых заведений сороковых годов с их раздвижными дверьми, обилием окон и полосатыми навесами. Одинокий черный автомобиль стоит, заехав носом под навес, официантка разговаривает, пригнувшись к его окошку, с водителем. Белое небо на предельной скорости мчит к океану. Всякое может случиться. Я знаю. Зло таится почти повсюду, а смерть слишком жестока и неподваластна большинству обычных лекарств. Я их уже опробовал.

Гудок – и сразу ответ:

– Алло.

– Сельма? – Я понимаю, имя несусветное, однако у арабов оно звучит иначе.

– Да?

– Привет, Сельма, это Фрэнк. Фрэнк Баскомб.

Молчание. Озадаченность.

– О. Да. Конечно. Ну, как ты? – Шелест сигаретного дымка в микрофоне. Ничего нового.

– Хорошо. Я хорошо.

Хуже не бывает, но я в этом не признаюсь. И что дальше? Больше мне сказать нечего. Каких благодеяний ждем мы от других людей? Одна из моих проблем состоит в том, что решать проблемы я не умею. Полагаюсь на других, хоть мне и нравится думать, что это не так.

– Надо же. Сколько времени прошло? – Дьявольски мило с ее стороны пытаться вести разговор, сам я на это, по-видимому, не способен.

– Три года, Сельма. Много.

– Ах да. И ты все еще пишешь… Ты ведь писал что-то, казавшееся мне страшно забавным?

– О спорте.

– О спорте. Да, верно. Теперь вспомнила. – Она смеется. – Не романы.

– Нет.

– Хорошо. Тебе это так нравилось.

Я всматриваюсь в светофор на 524-м, который переключается на желтый свет, и пытаюсь представить комнату, в которой она сейчас сидит. Дом в стиле королевы Анны, белый или голубой, в Колледж-Хилл. Анджели-стрит или Браун-стрит. Приятный вид из окна: ильмы, улицы, сбегающие к старым фабричным корпусам, а за ними широкий залив, мглистая даль. Если бы только я мог оказаться там, а не на парковке Адельфии. Я был бы в сто крат счастливее. Новые перспективы. Подлинные возможности, вырастающие из земли, точно юные горы. Я бы в мгновение ока уверился, что все не так уж и плохо.

– Фрэнк? – роняет Сельма в задумчивое молчание на моей стороне линии. А я помещаю на воду залива парус, прикидываю силу ветра и волн. Заселяю другой мир.

– Что?

– Ты уверен, что хорошо себя чувствуешь? Голос у тебя какой-то странный. Я всегда рада слышать тебя. Но ты говоришь так, точно у тебя не все в порядке. Ты где сейчас?

– В Нью-Джерси. В телефонной будке городка под названием Адельфия. В общем, мне могло быть и получше. Но это не страшно. Просто я подумал о тебе и захотел услышать твой голос.

– Что же, это прекрасно. Может, скажешь, что у тебя там стряслось?

Знакомый звон единственного кубика льда (кое-что не меняется никогда). Интересно, на ней сейчас хорошо мне знакомый палестинский бурнус, что выводил из себя наших еврейских коллег? (Втайне они им, разумеется, любовались.)

– Что ты сейчас делаешь? – спрашиваю я, глядя на парковку «Акме». Кто-то нацарапал на стекле прямо перед моими глазами имя «Шелби». Вокруг витает запах стылой мочи. Официантка «Нулевой отметки» вдруг выпрямляется, подбоченивается и глядит на одинокую машину с отвращением, так мне кажется. Там вызревают какие-то неприятности. Не понимают эти люди, до чего у них все хорошо.