Чтение онлайн

– Уолтер не сознавал своих сил и возможностей. Напрасно он это сделал. Да и тебе, по-моему, не повредила бы чуть большая гибкость. Мы можем прямо отсюда поехать ко мне. Там никого нет.

– Не думаю. – Экс все еще улыбается.

– Мне по-прежнему хочется, – говорю я и ухмыляюсь в окошко, слышу запах растекающихся подо мной выхлопных газов, чувствую, как машина начинает подрагивать. Отмечаю, что в корытце для мелочи между передними сиденьями лежат оранжевые подставки для гольфовых мячей.

– На самом деле ты человек неплохой. Прости. Не думаю, что развод сотворил с тобой какие-то чудеса. – Экс включает передачу, машина дергается, но с места пока не трогается. – Это была неумная мысль.

– Ты веришь тем, кто ближе всех к тебе, – говорю я. – И кто следующий?

Она улыбается мне в свете приборной доски грустной, одинокой улыбкой.

– Не знаю.

И я вижу танцующие в ее глазах слезы.

– Я тоже не знаю. В том-то и беда.

Экс отпускает педаль тормоза, я отступаю на траву. «Сайтейшен», поколебавшись немного, с шуршанием выезжает на Кулидж, а там и скрывается в темноте. И я остаюсь один в холодном молчании дворика мертвого Уолтера с неизвестным мне жилым домом за спиной, в квартале, где никто меня не знает, – человек, у которого нет места, где приткнуться, и нет никаких идей на сей счет. Грустное завершение грустного дня, который, живи мы в мире получше, никогда мне не выпал бы.

Ну вот куда пошли бы на моем месте вы?

Куда идут спортивные журналисты, когда день заканчивается во всех смыслах, а возможности до того ограниченны, что ни добро ни зло опасными не представляются? (Я бы с радостью заснул, но и это, похоже, недостижимо.)

Впрочем, по-настоящему пустым назвать это мгновение нельзя и сражаться с ним не обязательно. И избегать его или встречать с особым бесстрашием – тоже. Оно не пролог к безумным сожалениям. Пустое мгновение требует как реальных ожиданий, так и последующего уничтожения их судьбой. А у меня нет надежд, которыми я мог бы пожертвовать. Положение мое сейчас безнадежно, как и в ту ночь, когда Экс сожгла, пока я смотрел на звезды, свой сундук для приданого.

Уолтер сказал бы, что я стал и не созерцателем, и не созерцаемым, но невидимкой, как Клод Рейнс [63] в фильме, даром что у меня нет ни врагов, которым следует отомстить, ни долгов, по которым надлежит расплатиться. Невидимость, сказать по правде, не так уж и плоха. Нам всем следует постараться сойтись с ней поближе и использовать ее к собственной выгоде, чего Клод Рейнс сделать не смог, – поскольку рано или поздно, нравится нам это или не нравится, мы все станем невидимыми, освободимся и от тел, и от разного рода дел, и останется нам лишь носиться по ночному ветерку, делать что в голову взбредет и размышлять о том, кем мы хотели бы стать в следующий раз. И это будут, позвольте вам пообещать, мгновения отнюдь не пустые. И даже еще более удаленные от настоящих сожалений. (Может, Уолтер и был ко мне неравнодушен, но кто об этом знает? И кого это заботит?) Просто отлететь, как шепот по ветру, и то уже свобода не малая, и если нам повезет вырваться таким манером на волю, пусть даже причиной тому станут события прискорбные, давайте будем пользоваться ею, ведь она единственное утешение, какое приходит к нам натуральным путем, сольное и суверенное, без понуканий и попустительства других, в компанию коих я заношу и самого Бога, не позволяющего нам оставаться невидимками подолгу, ибо это состояние он припас для себя.

Да Бог невидимкам и не помогает.

Я, человек-невидимка, веду машину по сонным, холмистым, послепасхальным улицам Хаддама. Как я уже понял, этот город – не лучшее место для смерти. Смерть – абсурдный самозванец. Покуситель. Дом, затесавшийся между другими, на него не похожими. Загадка, такая же абсолютная, как санскрит. В созревших полностью больших городах смириться с ней легче. Там много для чего находится место и смерть столь незначительная, как Уолтерова, вписывается в разнообразие прочих явлений, принимается с полным сочувствием и забывается.

Зато Хаддам – первоклассное место для невидимок, он, можно считать, для них и создан. Я проезжаю по Хоувинг-роуд мимо моего темного, укрывшегося за буками дома. Бособоло так и не вернулся (все еще сидит в ежевичных кустах с простушкой Джейн). Я мог бы побеседовать с ним о невидимости, не исключено, однако, что настоящий африканец знает меньше, чем наши местные негры, и мне пришлось бы начать с пространных объяснений, хотя со временем Бособоло, конечно, понял бы их – ведь он так предан незримому.

Я проезжаю темное кладбище, где покоится мой сын и где невидимость без малого визжит тебе в лицо, сварливо требуя покоя, покоя и еще раз покоя. Я мог бы посидеть на могильном камне Крейга, безмолвный и невидимый, поразмыслить о чем-нибудь вместе с Ральфом, как бывало в старину. Но тогда я вскоре столкнулся бы лоб в лоб с моей тяжкой приверженностью фактам, зашел бы в поисках утешения в тупик.

Я проезжаю дом Экс – в каждом окне горит яркий свет, а из-за каждой закрытой двери так и тянет суматохой, ощущением, что все на мази, как будто семейство мое собралось в отъезд. И что я там буду делать? Что я могу? Закатить скандал, испортить всем и каждому жизнь, поорать немного и лампу разбить. А мне – и удивляться тут нечему – не хватает духу даже на это. Сейчас девять вечера, где мои дети, мне известно.

А вот куда тут можно поехать, чтоб повеселиться, хотел бы я знать.

Проезжаю «Август», где красный свет согревает окно бокового бара и где наверняка сидит в ожидании собеседника какой-нибудь пожизненный обитатель Хаддама или же разведенный муж, – однако и собеседник из меня никакой.

Застекленный вестибюль Муниципалитета на Кромвель-лейн еще освещен, у двери офиса налогового инспектора стоит, глядя в сторону улицы, уборщик – щетку он теперь держит в другой руке. Где-то далеко гудит поезд, затем из-за ильмов, плотно укрывающих территорию Института, доносится пение сирены. Я замечаю мерцание огней, слышу мягкий монотонный говорок предместий моего города. Кто-нибудь мог бы сказать, что нет на свете одиночества большего, чем то, какое испытываешь, оказавшись один на ночной улице пригорода. И был бы в корне не прав. На мой взгляд, есть много чего похуже. Нью-Йоркская фондовая биржа, к примеру. Безмолвная смерть в океане, где никто не увидит, как ты уходишь под воду. Жизнь Херба Уолджера. Это лишь несколько примеров. Я мог бы составить список длиной с вашу руку.

По мощенной булыжником дороге я спускаюсь с холма к железнодорожной станции, куда, если я не ошибся, скоро должен прийти поезд. Это совсем неплохо – сидеть в чужой темноте и наблюдать за приезжими, которые сходят в плещущий свет автомобилей и шагают навстречу долгожданным обильным объятиям, прохладным комнатам с обоями на стенах, коктейлям, льду в ведерке, газете, долгому безмятежному вечеру перед повествующим о событиях в стране телевизором и сну. Я стал приезжать сюда вскоре после развода, чтобы посмотреть на людей, которые возвращались, как я знал, из Готэма, посмотреть, как их встречают, обнимают, целуют, похлопывают по спине, как отбирают у них багаж, а после увозят в машинах. И можете мне поверить, я завидовал им, или сокрушался, или изыскивал возможность почувствовать себя несправедливо обойденным. Но и видел в этих людях много обнадеживающего и ценного. И спустя недолгое время, когда поезд уходил, станция пустела, а такси уплывали в центр города, отправлялся домой, к постели, в настроении почти всегда приподнятом. Находить удовольствие в утешениях, которые выпадают другим, – это возможно. И более того – временами, в минуты достаточно трудные, чертовски необходимо. Тут требуется характер столь же благородный и стойкий, как у игрока, готового выйти на замену в большой игре и сознающего, что в основной состав его никогда не возьмут; характер человека, который никогда не запрыгнет в постель с прекрасной женой своего лучшего друга. Если б Уолтер Лаккетт знал это, он был бы сейчас жив.

Да, я не ошибся.

Из густо-кустистой стальной тьмы долетает перестук колес последнего поезда Филадельфия – Нью-Йорк. Проводники высовываются из серебристых тамбуров, вглядываясь в проплывающий мимо вокзал, отмечая – с безразличием настоящих профессионалов – два ожидающих кого-то автомобиля. У проводников своя жизнь, которая не пришлась бы мне по вкусу, хоть я и готов поверить, что в ней случаются мгновения подлинного довольства. Уверен, я уделял бы пассажирам слишком много внимания, выслушивал, что у них на уме, интересовался, откуда они, беседовал с ними о путешествиях по железной дороге, брал у одного-другого номер телефона, никогда не успевал бы вовремя компостировать билеты и был бы в конце концов уволен – проводник из меня такой же, как сварщик.

Поезд встает на станции, вагоны ударяются один о другой. Проводники, помахивая, точно полицейские, маленькими фонариками, спрыгивают на бетон еще до того, как замирают последние вагоны. Вспыхивает оранжевый огонек одинокого такси, две ожидающие машины одновременно включают двигатели.

Из желтого света вагонов выставляются в пасхальную ночь бледные сонные лица. «Где мы? – словно спрашивают они. – Кто здесь живет? Здесь безопасно? Или как?» Черты их безжизненны, разглажены дремотой.

Я, засунув руки в карманы, прохаживаюсь по крытой платформе, нетерпеливо переступая с носка на носок, словно ожидая кого-то – возлюбленную, подругу, лучшего друга университетской поры, которого не видел сто лет. Двое проводников, смерив меня холодными рыбьими взглядами, заводят понятный лишь избранным разговор, который они долго откладывали. Но я отнюдь не чувствую себя отвергнутым, поскольку поезда, великие мгновения, которые они приносят с собой, их непримиримое шипение и целеустремленность неизменно доставляют мне наслаждение. Я читал где-то, что психологически благотворно оказаться рядом с чем-то, что больше и много мощнее тебя, в сравнении с которым ты (и твои мелкотравчатые ближние) становишься карликом. Автор уверял, что это снимает дух с мертвого якоря, на котором тот стоит целыми днями, объясняет, почему монтанцы и шерпы, живущие под сенью устрашающих гор, реже других жалуются на жизнь и менее склонны к болезненному самокопанию. Он писал о том, как можно получше «использовать» небоскребы, и, если хотите знать мое мнение, попал в самую точку. Прохаживаясь в одиночестве вдоль пованивающих вагонов, я и вправду ощущаю себя снявшимся с якоря и скажу вам еще один, последний, наверное, раз: повсюду, даже в пошлом, пахнущем мочой пригородном вокзальчике вроде этого, разлита тайна. Вам нужно лишь сунуть в нее нос. Вы же не можете знать, что за этим последует. Всегда есть шанс, что вы получите – как приятно сказать это – именно то, что вам требуется.