Чтение онлайн

Нетрудно видеть, как и почему Сталин видел себя современным Иваном Грозным. Таким образом он мог оправдать себя как зачинщика кровавого заговора, действующего мудро в критический момент истории России. В основу оправдания его действий легли надуманные параллели между положением России в настоящее время и в середине XVI в. По Сталину, как тогда, так и теперь изменническая оппозиция окопавшейся знати мешала одаренному вождю, преданному интересам единой России, вести страну по пути прогресса и проводить мудрую внешнюю политику экспансии на Запад. Как в то время, так и сейчас оппозиция знати действовала через институты олигархии: тогда это была боярская Дума, теперь — съезд партии, Центральный Комитет и Политбюро.

Трудно сказать, считал ли Сталин Кирова (ведь Ленинград, его вотчина, был неподалеку от тех мест, где когда-то находилась Ливония) современным Курбским или Старицким, но высказывания Сталина за целый ряд лет не позволяют сомневаться в его отношении к высокопоставленным старым большевикам как к аристократии. Иван Грозный в письмах к бежавшему князю Курбскому не раз презрительно писал о «вельможах». В 20-е годы это архаичное слово не было в ходу среди большевиков, но Сталин неоднократно выражал свое презрение к важным особам среди большевиков, называя их «вельможами». Выступая в 1924 г. на XIII съезде по вопросу о необходимости периодических чисток партии, Сталин заявил, что «советским вельможам» нужно втолковать, что «есть хозяин, есть партия, которая может потребовать отчета за грехи против партии», Как бы вспомнив об отличительных знаках опричников (прикрепленных к седлу собачьей голове и метле), он продолжал,-«Я думаю, что иногда, время от времени, пройтись хозяину по рядам партии с метлой в руках обязательно следовало бы»16. В частном письме (1929) он одобрительно отзывался о молодых и малоизвестных партийных писателях в противоположность широко известным и заслуженным, которых он назвал «литературными вельможами» (не уточняя, кого именно он имел в виду)17 Наконец, на XVII съезде Сталин в своем выступлении трижды употребил это слово, говоря о необходимости «сбить спесь с этих зазнавшихся вельмож-бю-рократов и поставить их на место»18. Можно только гадать, чем руководствовался Сталин, предпочтя после съезда именоваться не «генеральным», а просто «секретарем», — может быть, он следовал примеру Ивана IV, которого во времена опричнины титуловали не царем, а Великим князем Московским Иваном Васильевичем.

Конечно, это случайное совпадение, но даже инициалы Сталина совпадали с инициалами Грозного: Иосиф Виссарионович — Иван Васильевич. Есть сведения, что во время Большого террора документы для НКВД Сталин подписывал псевдонимом Иван Васильевич19. Готовя чистку, которая, как и во времена Ивана Грозного, означала аресты, пытки, судебные процессы над изменниками и казни, он готовился к смертельной борьбе с мятежными большевистскими вельможами. Создавая опричнину как орудие самовластия и очищения Русской земли от боярской измены, Иван Грозный якобы действовал в высших интересах российской государственности. Новый Иван Васильевич сделает то же, но будет и разница: подобно тому, как он, Сталин, сделал страну индустриальной державой, т. е. добился успеха там, где потерпел неудачу Петр Великий, так же он сделает то, что не удалось Ивану Грозному, — доведет борьбу с врагами до конца.

Есть и другое свидетельство того, что уже в 1934 г. Сталин отождествлял себя с Иваном Васильевичем: именно в этом году он распорядился переписать историю России таким образом, чтобы прославить Ивана Грозного как великого русского революционера сверху.

Для этого нужно было сначала развенчать историческую школу Покровского. Сам Покровский, у которого развился рак еще в 1930 г., а то и раньше, умер в 1932 г. В знак признания выдающихся заслуг в развитии исторической науки его удостоили захоронения на Красной площади как достойного большевистского вельможи, поэтому Сталину неудобно было сразу же ополчаться на историков его школы. Тем не менее уже в передовой статье номера журнала «Историк-марксист» с некрологом Покровскому внимательный читатель мог заметить признаки близившихся перемен.- ставилась задача «решительной реорганизации исторического фронта» на основе не только наследия Покровского, но и «тщательного изучения всех работ Ленина и Сталина»20.

Опубликованные к тому времени работы Сталина содержали очень мало такого, чем могли бы руководствоваться историю!, изменяя картину на историческом фронте. Сознавая это и отдавая себе отчет в трудностях затеянной реорганизации, Сталин в 1934 г. решил сам задать историческим исследованиям новый курс. Прежде всего он пересмотрел политику партии в области преподавания истории в учебных заведениях. Его взгляды на преподавание истории мало-помалу прослеживались в целом ряде директивных документов ЦК. Постановлением от 12 февраля 1933 г. предписывалось, что по каждому отдельному предмету «должен существовать единый обязательный учебник, утвержденный Наркомпросом РСФСР и издаваемый Учпедгизом»21. Шестнадцатого мая 1934 г. вышли сразу три партийно-правительственных постановления, подписанные Сталиным как секретарем ЦК и Молотовым как председателем Совнаркома. Одно постановление предписывало вернуться к более традиционной системе школьного образования, другое — критиковало преподавание географии как имеющее слишком отвлеченный характер, а третье указывало на неудовлетворительную постановку преподавания истории и давало соответствующие директивы22.

Незадолго до опубликования этих постановлений группу советских историков пригласили в Кремль для встречи с членами Политбюро и видными специалистами в области педагогики. Спустя тридцать с лишним лет один из участников встречи вспоминал, что Сталин, взяв в руку книгу, сказал следующее: «Меня попросил сын объяснить, что написано в этой книге. Я посмотрел и тоже не понял». С трепетом автор воспоминаний увидел, что Сталин держал книгу, одним из соавторов которой был он сам. Сталин говорил минут пять-десять, сказал, что тексты следует написать иначе, что нужны не абстрактные схемы и определения, а конкретные исторические факты. При этом он то и дело подтягивал брюки, как человек, привыкший в тюрьме носить брюки без ремня. Все молчали и не сводили глаз со Сталина, как будто их взгляд приковала к говорившему неодолимая сила. «Вспоминаю об этом мгновении с оглядкой на современные споры: все ли верили Сталину или более трезвые скептики с “самого начала все понимали”. Мне кажется — верили»23.

Хотя в постановлении о преподавании истории Покровский не упоминался, вся его направленность свидетельствовала о неприятии исторических концепций ученого. Необходимость «давать характеристики историческим деятелям» особо подчеркивалась в редакционной статье «Правды» от 1б мая 1934 г., когда были обнародованы постановления. Поворот был чрезвычайно крутым — ведь прежнее правило игнорировать роль личности было настолько непреложным, что одного университетского профессора сурово отчитали всего лишь за то, что, читая лекцию о реформации в №рмании, он кратко охарактеризовал личность Мартина Лютера24. Теперь, наоборот, требовалось отдавать должное влиянию личности на историю.

Постановление о преподавании истории предписывало к сентябрю 1934 г. восстановить исторические факультеты Московского и Ленинградского университетов и подготовить новые учебники истории к июню 1935 г. Вскоре для просмотра и утверждения Сталину были представлены проекты новых учебников по истории СССР и мировой истории. Себе в помощь Сталин привлек Жданова и Кирова, последнего — против его желания.

В конце лета 1934 г. Кирова вызвали в Сочи, где Сталин и Жданов изучали проекты новых учебников. Сталин пожелал направить Кирова в Казахстан, где, казалось, местное руководство несколько растерялось в связи с трудностями уборки необычайно высокого урожая. После уборочной Киров должен был переехать в Москву. «В конце концов, — сказал Сталин, — ты секретарь ЦК». Киров согласился поехать в Казахстан, но тактично уклонился от переезда в Москву, ссылаясь на необходимость своего присутствия в Ленинграде, пока не закончена реконструкция города по второму пятилетнему плану25. Восемнадцатого августа в праздник Военно-Воздушного Флота Киров вернулся в Ленинград, оттуда отправился в Казахстан, где пробыл почти весь сентябрь. Во время пребывания Кирова в Казахстане была попытка покушения на его жизнь26. Итак, охота на этого человека началась.

Когда Киров приехал в Сочи, Сталин пожелал, чтобы он задержался примерно на неделю для участия в обсуждении «мыслей Сталина» (как выразился автор написанной после смерти Сталина биографии Кирова) относительно проектов новых учебников истории. В замешательстве Киров сказал: «Иосиф Виссарионович, ну какой же я историк?» Ответ Сталина был категоричен: «Ничего, садись и слушай!»27 Подготовленные таким образом в 1934 г. замечания по учебникам были опубликованы в «Правде» 27 января 1936 г. за подписями Сталина, Жданова и Кирова. Таким образом, Сталин заранее позаботился о том, чтобы создать впечатление работы в тесном сотрудничестве с Кировым в последние месяцы его жизни.

Одобренный Сталиным и вышедший в 1937 г. учебник представлял царя Ивана Грозного героем российской истории. В нем говорилось, что «в царствование Ивана IV владения России увеличились многократно. Его царство стало одним из крупнейших государств мира»28. Это стало возможным, утверждал учебник, только благодаря борьбе царя с боярской изменой.

Каждый советский школьник должен был теперь усвоить, что Иван IV был великим государем, а ведь еще недавно всякого высказывающего подобные взгляды непременно признали бы монархистом.

'Л-

7 мл;:-:

Курс на разрядку о .

В свое время Сталин внимательно проштудировал книгу Макиавелли «Государь», в которой автор советует правителям заботиться о своей популярности как гарантии против заговоров: «...труднее напасть на него, ибо все знают, что он человек выдающихся дарований и пользуется уважением со стороны своих подданных... Государь весьма обезопасит себя с этой стороны, если избежит ненависти и презрения и возбудит в народе удовлетворенность своим правлением... Ведь всегда заговорщики надеются смертью государя доставить удовлетворение народу; и если бы они были убеждены, что этим оскорбят народ, то у них не хватило бы духа принять подобное решение, ибо трудности, представляющиеся заговорщикам, бесконечны»29